Всего за 399 руб. Купить полную версию
Кто он? настойчиво повторила Ярина. Утро Ясное?
Утро мирный мо́лодец, справный, весь Лес будит. День верный, ровный, греет всё кругом. А Ночи на глаза не попадайся до поры до времени. Он по двору не скачет там, за оградой тихонечко пролетает. Вчера проехал ты и не заметила. Ну? Не боишься больше?
Боюсь. Больно бьёт, вздохнула Ярина. Вот если б ты рассказала, что за чёрточки на одеяле Как они ночью горели! Я бы себе такие же сделала. Чтобы, если кто подойдёт
Обыда глянула на покрывало, провела пальцем по узловатому вышитому знаку.
Никто тебя тут не обидит, если меня будешь слушать. Я тут главная. Я, яга Обыда.
Ярина кивнула, хоть и не поняла ничего это Обыда по лицу прочла, но настойчиво повторила:
А про чёрточки расскажи.
Расскажу, глазастая.
Сейчас?
Да погоди немного, дай хоть чаю попить. Или ты и есть не хочешь? Сушки у меня заварные, вчера поставила. Хлеб с орехами. Неужто не попробуешь даже?
Ярина глянула за спину Обыды и ахнула: чёрный стол накрыла красная скатерть, выстроились крутобокие чашки, на полотенце засветился свежий хрустящий хлеб.
Нигде больше такой не испечь, только тут, на перепутье, сказала Обыда. Подвинула лавку, велела: Садись. Поешь. А там, может, и расскажу тебе про чёрточки.
Ярина принялась за хлеб ни крошки не уронила, ни слова не проронила. Молчаливая. Угрюмая? Сердитая? Испуганная, как зайчишка лесной? Кто её пока разберёт. А всё же обидно будет, если нить не подхватит, если окажется, что всего лишь девчонка это, всего лишь случайно в день смерти Марийки явилась Ярина в Лес.
Глава 2. Нитка
Открыла глаза перед самым лицом мутные цветные стёкла. Подняла руку на ладонь прыгнуло изумрудное пятно, за ним рябиновое, за ним солнечное. А затем всё стихло.
Ярина приникла лицом к слюдяному окошку. Зацепилась волосами за деревянные узоры по краю резных волков с острыми зубцами-гривами. Мотнула головой, дёрнулась и, оставив клок на осиновой волчьей гриве, вгляделась в то, что творилось во дворе.
Клубилось небо. Ни следа от вчерашнего пасмурного жемчуга: тучи ворочались зелёные, грузные, с болотными оторочками. К ограде, заперев горизонт, схороводились ёлки. Ниже ёлок жались светлые берёзы кроны их отдавали свежей, дымной зеленью.
Много-много домов рассы́палось по опушке мелких избушек, будто игрушечных. От каждой тянулись белые нити: от конька, от крыльца, из окон. Нити уходили вверх, дрожали, натягиваясь туже, туже, и кончались на пальцах Обыды узких, увенчанных белыми ногтями. Яга выросла в половину двора, поднялась выше молодых берёз, выше елей. Пышные рукава запросто бы вместили по четыре лебедя, а на шее висел оберег с половину печи.
Заскрипели половицы; Ярина оглянулась, но в избе было мрачно и пусто. «Домовой, поди», вздрогнула она. Посыпались монеты. Ярина вскочила с лавки и, озираясь, шмыгнула к двери. Но не успела добежать, как щеколда потянулась, осыпая ржавые хлопья. Закрылась. Всхлипнула створка.
Ярина прижалась к стене, чувствуя, как от брёвен расходится влажный холод. В ноздри забились запахи мха, сладковатой плесени, опилок. Прятаться было некуда. За окном тянула белые нити огромная Обыда. Дверь заперта дубовая, крепкая, не пробьёшься. Не сбежать.
Со двора донёсся тягучий звук. По полу поползла тень. Ярина оцепенело ждала, когда тёмное пятно доберётся до неё. Тьма коснулась ноги, но ничего не случилось. Коснулась другой опять ничего. А потом тихий холод пошёл по телу, поднялся до колен, до пояса, помедлил и потёк выше, выше, к груди, к горлу.
Ярина закричала, но голос пропал. Забилась, стряхнула с себя тёмный вихрь. Он облаком поплыл по воздуху, на лету обращаясь в клочья гари, в пыльные скорлупки. Ярина вскочила на лавку. Со всей избы, изо всех углов надвигалась мгла, и только из окна лился свет, и звучала со двора странная песня. Голос влёк и пугал, подрагивало что-то внутри. Ярина прижала ладони к слюдяным квадратам, впитывая слабое тепло, зажмурилась, чувствуя, как вновь настигает тёмный вихрь. Тогда она распахнула глаза, изо всех сил вглядываясь в Обыду в бело-красном платье с чёрными узорами по рукавам, в седые волосы, в медное солнце, стоящее над головой, в белые нити
В домах одна за другой вспыхивали лучины. Тени уходили от околиц, распускались крохотные цветы. Чем свободнее, чем светлее становились дворы, тем дальше отступали от ограды ёлки. С криком взвилось в небо вороньё, одна из нитей дрогнула и лопнула с холодным железным звоном. Ярина рванулась подхватить, но только ударилась пальцами о слюду. Нить упала в траву. Мгла подобралась, лизнула пятки ластящимся волком.
Ярина зажмурилась, представив, что слюдяного оконца нет. Что протянет руку и схватит белую нитку, дёрнет, и Обыда поймёт, что она одна в избе, а тьма налетает, тянет когти И потеплеет вокруг, иней уйдёт со стен, и лютая зима отпустит горло.
Выбросила руку вперёд, отчаянно, с криком, поймала нить. Ладонь примёрзла к ней не оторвать. Обожгло лиловым огнём, тряхнуло, завертело, как сухой лист в урагане, ударило осколком, посыпалось на голову слюдяной крошкой, землёй, пеплом И всё стихло. Простёрся вокруг солнечный луг, цветы и камни.
Длилось это всего мгновение Ярина не успела ни отогреться, ни отдышаться. Мелькнуло и пропало. В следующий миг тепло стало спине и ногам, тяжёлое одеяло легло на грудь, и снова сомкнулась мгла, но уже не ледяная, а уютная, с потрескиваньем огня, со стуком сухого дерева, с голосом, говорившим на чужом, но почти понятном языке. Ещё чуть-чуть, и ухватится, и поймёт
И вправду поняла. И как только поняла различила в слабо затеплившемся свете склонившуюся над ней Обыду.
Значит, не зря сюда попала. Значит, и правда есть в тебе сила. Раз смогла вырвать себе ниточку, раз явилась ко мне, значит, Лесу угодно, чтоб стала моей ученицей.
Ярина приподнялась на локте, и вдруг оказалось, что на дворе день, что она спит на печи, а яга листает у сундука тяжёлую книгу.
Мне сон снился, прошептала Ярина, сглатывая. В горле пересохло, и губы потрескались, будто не пила три дня. Странный.
Здесь другие не снятся, не поднимая головы, ответила Обыда.
Там избы были во дворе и нити и
Снов своих никогда никому не рассказывай. Сны тебе разве что Ночь Тёмная растолкует, если в настроении будет, скупо оборвала яга. А если проснулась уже вставай. Утро давно ускакал, День у калитки.
Ярина, дрожа, откинула одеяло. Умылась, согрелась, набрала в пригоршню солнца словно лучистого горицвета, золотой сурепки. А видение всё не отступало, нет-нет и пробивалась сквозь туман памяти налетавшая мгла.
Сон это был, сон, проворчала Обыда, вынося на крыльцо вёдра. Нечего копаться-разводить.
Сон, послушно повторила Ярина и поверила. Только много лет спустя узнала, что не сон это был и не явь, а видение, что определяет наперёд целую жизнь.
* * *
Под вечер Обыда достала лесенку, прислонила к стене у полатей, вскарабкалась на самый верх. Принялась перебирать склянки, а они звенели, как пичуги, на разные голоса.
Что ищешь? окликнула снизу Ярина, разбиравшая на полу горошины, перья да сухие лепестки.
Чего ищу, того тебе не полагается, пробормотала Обыда.
Ярина присмирела: поняла уже, что, пока Обыда говорит таким голосом, выспрашивать себе дороже. С самого полудня яга хлопотала сама не своя: роняла, проливала, печь перетопила до душного жара, сожгла плошню́[14].
На душе было муторно, зябко. Обыда тревожилась тревожился с нею весь Лес. Гудела, тряся ветвями, ива, суетились пташки, примолкли надоедливые русалки. Ярина поскорей разобралась с лепестками и выбралась на двор, успев заметить, как яга сняла с верхних полок завёрнутые в тряпьё чашки. Знакомые сквозь сон Ярина видела, как Обыда перемывает эти чашечки в огромной лохани, замачивает с корой крушины, с хвойным наговором, прогонявшим и тлен, и хворь.