Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
За дверь стояла тишина. Он подождал, не повторится ли звонок. Все было тихо, и тогда Виктор повернул ключ, торчавший в замке изнутри, медленно отворил дверь и вышел в коридор. Почему-то дверь при этом заскрипела, чего раньше он никогда не замечал. В коридоре никого не было, но весь он, от смутно сереющего окна в глубине и до выхода на лестничную площадку был уставлен вдоль стен огромными венками из черных еловых ветвей и темно-кровавых крупных роз, и от каждого венка на пол коридора ложилась черная лента с золотой надписью "Благодарю за любовь". Не было, не было на его счету столько обманутых женщин, их было гораздо меньше! Виктор отступил к своей двери, протянул руку, чтобы нашарить ручку, но тут от окна в конце коридора, оказавшегося почему-то распахнутым настежь, пахнуло холодом, и дверь, подхваченная сквозняком, захлопнулась раньше, чем он успел ее придержать. Не помня себя от охватившего его ужаса, он бросился к дверям на лестничную площадку, цепляя ногами за жесткие широкие ленты, и венки с глухим стуком падали у него за спиной. Он ударом распахнул дверь на площадку и кинулся к открытой двери лифта, но вдруг заметил, что в кабине лифта кто-то стоит, вжавшись в угол между входом и боковой стеной, а черная тень прячущегося отражается на тусклой алюминиевой панели задней стены кабины. Он бросился назад в коридор и побежал к своей квартире, на бегу в панике нажимая кнопки соседских звонков. Их одинаковый трезвон сопровождал его бег, но ни из одной квартиры никто не вышел. Добежав до своей двери, он собрал последние силы и с размаха ударил в дверь плечом - дверь не выдержала, что-то хрястнуло в замке, и он ввалился в свою прихожую. Он бросился из нее в комнату, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. Стоял и прислушивался, дрожа… И вот, как он и ожидал, хлопнула лестничная дверь и в коридоре зазвучали неторопливые размеренные шаги. Он стоял, прижимаясь спиной к двери, с ужасом ощущая ее фанерную хлипкость и для крепости обеими руками ухватившись за выступы дверного косяка, такие узкие, что у него сразу же от напряжения свело кончики пальцев. Но тот, кто был за дверью, не стал в нее ломиться, а позвонил, хотя конечно же видел, что дверной замок сломан! Позвонил раз, другой, настойчиво, требовательно. И Виктор не выдержал. Он развернулся, открыл дверь в прихожую, подошел к наружной двери и распахнул ее ногой… и проснулся. Болела нога, болело плечо. Перед глазами был ламинатный паркет, а не дверная поверхность. Повернув голову, он обнаружил, что лежит на полу возле кровати, голый и застывший. Он поднялся на четвереньки, с трудом приподнял тело и перевалил его на постель.
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Но у него не было сил даже пошевелиться. Позвонили еще раз и другой. Он лежал, не смея шелохнуться или громко перевести дух, чтобы шумом не выдать свое присутствие в квартире. Потом в коридоре зазвучали размеренные уходящие шаги, хлопнула дверь на лестницу, и все смолкло. Через минуту ему стало казаться, что упорные звонки в дверь и звук уходящих по коридору шагов были тоже продолжением его кошмарного сна. Нет, со всем этим надо как-то кончать, а то ведь можно и умом тронуться. Он встал, накинул халат, все еще влажный с ночи, но висевший на стуле, не валявшийся на полу, а вот когда он его поднял и повесил на спинку стула - этого он не помнил. Да наплевать! Дверь - вот что не давало ему покоя. Он подошел к ней, завязывая на ходу кушак халата, потрогал ручку, ключ - все было в полном порядке - и осторожно приоткрыл дверь. Что-то с шумом упало. Он выглянул. В коридоре никого не было, а перед дверью, на самой середине коридора лежал проклятый венок. Он подошел к нему, поднял и понес к окну: если оно открывается, он сейчас же вышвырнет эту гадость за окно. Окно открывалось, но только в верхней своей части - для проветривания. Виктор приставил венок к стене под окном, решив, что уберет его потом. Может быть. Или так и оставит - пусть убирают уборщицы. Подойдя к своей двери, он увидел на ней прикрепленный скотчем конверт с надписью "Виктору Гурнову". Он взял конверт, вошел в квартиру, прошел в комнату и сел на кровать. Разорвал конверт и достал письмо. Почерк был незнакомый, и он взглянул на подпись. "Иван Гурнов" - стояло под письмом. Он стал читать.
"Здравствуй, отец! Я приехал в Германию и с трудом разыскал твой адрес, но никак не могу застать тебя дома. Прихожу каждый день, иногда несколько раз. Видел твоего соседа и говорил с ним. Наверняка он тебе передал, что твой сын хочет тебя видеть. Ты прячешься от меня? Напрасно ты это делаешь. Я матери обещал перед ее смертью разыскать тебя и кое-что тебе от нее передать, и я сделаю то, что ей обещал. Мама умерла 29 декабря прошлого года. Надеюсь увидеться с тобой хотя бы в годовщину ее смерти. Иван".
А вот это уже было куда страшней, чем истеричные женщины или разгневанные мужья! Его сын, оставленный им на родине семь лет тому назад, мальчишкой с умирающей матерью на руках, со старой беспомощной бабкой в придачу, явился теперь требовать от него ответа. Ну что тут скажешь, наверное, он и в самом деле поступил тогда как последняя сволочь. Так выходит Катерина прожила еще целых шесть лет после его отъезда? Как странно… Зря он тогда уехал как отрезал: если бы он с нею переписывался, он бы все знал заранее. А что бы это изменило? Да еще неизвестно, доходили бы до Катерины его письма или нет. "А телефон?" - ехидно шепнула ему ослабленная болезнью и передрягами совесть. Ну, по телефону не так просто было тогда звонить в СССР, да и дорого… Да он же не собирался бросать Ваньку насовсем! Конечно, он был уверен, что Катерина умирает и умрет, но Ивана он собирался вызвать к себе, когда устроится. Он несколько раз об этом думал и даже наводил справки у эмигрантов, оставивших семьи в России. Он и какие-нибудь сильные лекарства от болезни Кати хотел найти и послать их с оказией в Питер, да вот не успел… А главное - для всего этого нужны были деньги, а денег у него все не было и не было, так стоило ли терзать душу себе и бывшей жене с сыном? Но разве объяснишь это теперь Ивану, ставшему взрослым парнем и недавно похоронившему мать? Кстати, сколько же ему теперь? Черт, в голове все путается, никак точно не вспомнить… Станет ли Иван его слушать, удастся ли ему все объяснить? Вот с подростками и юношами Виктор как-то почти не имел дела и не умел с ними разговаривать, хотя и подражал им…
Так, вот теперь ситуация окончательно прояснилась. А может, оно и к лучшему? Сыну он все-таки постарается все объяснить, оправдаться перед ним, даже прощения попросит. "Нас осталось двое мужчин - неужели мы не поймем друг друга?" - да, примерно вот так. А сейчас надо идти к врачу и постараться сделать так, чтобы его положили в больницу. Пусть сын его там разыщет. А что? У него наверняка сильный бронхит, ухаживать за ним дома некому, и вообще похоже, что начинается воспаление легких. Виктор покашлял, но не сумел откашляться, только почувствовал, что грудная клетка будто наполнена каменьями. Жаль, что нет градусника, а то бы он измерил температуру, чтобы заранее знать, что у него есть шанс укрыться от всех неприятностей в больнице. В стерильно чистой и теплой немецкой больнице с великолепной кормежкой и телевизором в маленькой палате, с вежливыми и заботливыми медсестрами. Они ведь там даже постели больным сами перестилают, он об этом слышал!
Он поднялся с кровати и, не тратя времени ни на туалет, ни на кофе, стал одеваться. Подумав, отыскал в тумбочке под вешалкой темные очки, раскрыл шкаф и внимательно оглядел полки; на глаза ему попалась черная фетровая шляпа Регины почти мужского фасона. Он сорвал с нее серую ленту с бантом, пообмял края, надел и глянул на себя в зеркало. Узнать, конечно, трудно, но вид какой-то дурацкий. А, плевать! Сейчас главное, чтобы сын не узнал его на улице, если он подстерегает его возле дома, а потом он выбросит этот дурацкий "боливар" в мусорный ящик. Осторожно оглядев коридор и лестницу, Виктор проскочил в лифт и нажал кнопку подземного гаража, по нему вышел во двор за домом, а через него - на соседнюю улицу. Увидев проходившее такси, он поднял руку, сел и назвал адрес врача, прикидывая, хватит ли ему оставшихся двадцати марок с мелочью, чтобы добраться до Зонненштрассе.
Доктор Вахтанг Чаидзе был любимцем русских эмигрантов. Мало того, что он имел громадный опыт и знания, он сам являл собой образец здоровой старости и обещал стать настоящим грузинским долгожителем. С седыми, но пышными и густыми волосами, со здоровым румянцем на щеках, он являл собой тип врача, которому невозможно было дать совет прежде исцелиться самому. Жанна получила его адрес от коллег по станции, и они с Виктором сразу же после первого визита стали считать его своим "домашним врачом".
Виктор отдал страховую карточку сестре и прошел в комнату ожидания.
- День добрый! - сказал он по-русски, но тут же на всякий случай добавил традиционное баварское приветствие: Grьss Gott! Ему ответили приветливым "Здрасьте!" почти все пациенты, кроме одной пожилой дамы, которая сказала "Грюс Гот!", но тут же добавила:
- День добрый, Виктор! Подсаживайтесь ко мне, посплетничаем в ожидании приема. - Это была Ирина Фаддеевна, мать приятеля Жанны, музыканта Георгия Измайлова. Виктор много раз бывал с нею в гостях у Измайловых и уплетал изумительные пирожные Ирины Фаддеевны с откровенной прожорливостью, и за это качество был ею отличаем среди прочих гостей сына.
- Господи, да что это с вами, голубчик? У вас совсем больной вид! - всполошилась она, когда он снял куртку, закинул на вешалку свою нелепую шляпу - очки он снял еще на лестнице - и сел с нею рядом. - На вас просто лица нет! Грипп?
- Простудился, - мрачно сказал Виктор.
- Простуда - это не самая страшная болезнь, если ее не запускать!
- Вот я как раз и запустил.