Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
- Да, - продолжал он, - женщины дали мне все, что могут дать женщины. Но только вчера я встретил ту, которой я сам хочу дать все. Жанна, вот моя рука! - Он положил раскрытую руку ладонью вверх. - Я ее вам предлагаю. Хотите - берите, не хотите - отвергайте. Но решать придется сразу и сейчас. Этот миг - узловой момент жизни. Это наш перекресток, Жанна. Или мы уйдем из этого кафе вместе на всю оставшуюся жизнь, а поезд ваш уйдет без вас, или…
Жанна, чуть помедлив, положила свою руку на его правую ладонь, и он накрыл ее левой рукой. Они сняли номер в дешевеньком отеле рядом с вокзалом и провели в нем восхитительную ночь: Виктор и сейчас улыбался обметанными лихорадкой губами, вспоминая о ней. Окно маленького, похожего на чулан номера выходило на Кайзерштрассе, откуда через чуть приоткрытое окно - в номере было душно и пахло пылью, - всю ночь доносился шум, характерный для злачной улицы в центре города: громкая музыка, крики пьяных, свистки полицейских и женский визг. Но им было все равно, они упивались своей внезапно вспыхнувшей страстью.
Рано утром они, бледные, счастливые и тревожные, спустились вниз, расплатились с равнодушным портье и отправились в ресторан завтракать.
- Как только ты уйдешь от мужа, - сказал Виктор, решительно разбивая яйцо, - я сразу же приеду к тебе в Берлин. Разводы будем оформлять потом, главное - оказаться вместе сразу и навсегда.
- Да, милый. Я сегодня же, как только приеду, сразу все расскажу мужу. А ты? Ты тоже все скажешь жене?
- Конечно. Обманывать Милочку - это все равно что обижать ребенка: на это я никогда не пойду.
Он посадил Жанну на берлинский поезд, а когда тот тронулся, еще прошелся по перрону, держась за ее взгляд - она стояла в коридоре у окна, - пока это было можно.
Вернувшись в Эпштайн, он сказал Миле, что посадил вчера Жанну на вечерний поезд, а потом опоздал на электричку и ночевал на вокзале. Утром, раз уж он задержался во Франкфурте, он зашел в Международное общество защиты прав человека, где у него было знакомство, и поинтересовался насчет работы; ему сказали, что вакансии пока нет, но ожидается. Простодушной Милочке и в голову не пришло усомниться в его словах.
Оставить окончательно опостылевшую Милочку и перебраться в Западный Берлин Виктору удалось только через полгода. К этому времени Жанна начала бракоразводный процесс со своим стоматологом и сняла квартиру на Шлангенштрассе. Некоторое время она еще продолжала работать в регистратуре в одной клинике с мужем, но вскоре, чтобы не сталкиваться с ним каждый день на работе, она с его же помощью нашла себе место в еврейском старческом доме имени Лео Бека. Работа была тяжелая, нервная, но зато платили хорошо, и, конечно, зарплата ее не шла ни в какое сравнение с грошовым заработком Милочки в "Посеве". Единственная крупная политическая эмигрантская партия НТС всем своим служащим платила равную заработную плату в пятьсот марок, всем подряд, от директора издательства "Посев" до ночного сторожа. Но только членам НТС! Уборщица-сербка, например, получала полторы тысячи, потому что платить ей меньше не позволили бы власти. Виктор убеждал Милу, что это форменное издевательство, что за такие деньги просто стыдно работать, а уж тем более "спасать Россию", но ведь Милочка тоже была членом НТС… Впрочем, теперь это все было позади: заработок Жанны и пособие Виктора позволяли им вести вполне сносную жизнь. Муж при разводе отдал Жанне свой старый фольксваген-пассат, и теперь они, загрузив в багажник палатку, свернутый матрац, продукты и переносную жаровню для гриля, совершали чудные поездки в выходные по всей Германии.
Жанна была любопытная непоседа и любила путешествия. А первый же отпуск Жанны они провели в Париже. Они посещали музеи, осматривали достопримечательности и познакомились с кучей русских художников, обитавших в Париже. Но Жанна не только гуляла и осматривала Париж: за три недели она написала несколько очерков под общим названием "Прогулки по русскому Парижу" и отнесла их в парижскую, а значит, и общеэмигрантскую газету "Русская мысль". К удивлению и удовольствию обоих, очерки были приняты с ходу, и первый из них вышел, когда они еще были в Париже. "Вот этим тебе и надо заниматься!" - сказал Виктор и оказался прав. С этих самых "прогулок" и началась журналистская карьера Жанны: очерки прочли на радио "Свобода", главный редактор русской службы связался с Жанной и предложил ей написать такую же серию очерков о Западном Берлине. И первый же очерк, посвященный обитателям старческого дома имени Лео Бека, попутно и самому знаменитому раввину, вышел в эфир и получил хорошие отзывы.
Благодаря Жанне совершенно переменился круг общения Виктора: она и до того знала многих эмигрантов "третьей волны", а удостоверение корреспондента радио "Свобода" открывало перед ней почти все двери; круг их знакомых составляли писатели, художники, просто интересные и образованные люди, причем теперь уже и из числа старых русских эмигрантов, обычно не очень- то общавшихся с выходцами из СССР. Жанна сумела подружиться с парочкой настоящих аристократов, например, со стариком Скадовским, сыном строителя феодосийского морского порта, с баронессой, старостой русского прихода. Они сняли большую квартиру возле Кудамм и теперь начали устраивать что-то вроде приемов. Это были не просто вечеринки с бесконечной болтовней о судьбах России, так надоевшей Виктору во времена его жизни с Милочкой в кругу энтээсовцев, а настоящие вечера, на которых всегда присутствовал интересный всем "гость номер один". У них в доме пели Вили Токарев из Нью-Йорка и Алексей Хвостенко из Парижа, читали свои стихи Лия Владимирова из Иерусалима и Анри Волохонский из Мюнхена. Анри советовал Жанне перебираться в Мюнхен: "Вас на "Свободе" возьмут на первую же вакансию!" - уверял он и обещал протекцию. Жанна начала подумывать о том, чтобы и вправду перебраться в Баварию. "Мы здесь живем, как в резервации! - сетовала она на замкнутость Западного Берлина. - У меня от этой Стены начинается стенокардия!"
А еще на их вечерах Жанна пела. Боже мой, как пела Жанна! У нее был низкий, бархатный цыганский голос и соответственно подобранный репертуар. Она и на гитаре играла неплохо и пела под нее романсы и русские народные песни. Но лучше всего у нее получались песни Вероники Долиной, пронзительно женские, до краев наполненные чувством.
Как-то они поехали в Мюнхен на Новый год и Рождество. Заснеженная баварская столица после мокрого и промозглого зимнего Берлина их очаровала. "Хочу, хочу жить в этом городе! - улыбаясь ему сквозь летящий снег, твердила Жанна. - Ты только прислушайся, милый, - здесь снег скрипит под ногами!" Да, зима в том году в Баварии стояла совсем русская, с морозами и метелями, от которых Мюнхен превратился в зимнюю сказку. Они часами бродили по Мариенплатц, где был выстроен игрушечный деревянный городок - рождественский базар. Они рассматривали баварские сувениры, пили глинтвейн, грызли засахаренные орехи, ели жареные колбаски с дымком и запивали их изумительным баварским пивом. А еще они покупали совершенно непрактичные, но такие забавные и радостные глазу поделки из дерева. "Есть вещи, которые ничего не говорят уму, но много говорят сердцу!" - было написано на украшенной резными еловыми шишками дубовой дощечке, и Жанна немедленно ею соблазнилась.
- Ну и зачем тебе эта неуклюжая баварская мудрость? - смеялся Виктор.
- Сама не знаю, но она мне очень нужна! - тоже смеясь, отвечала Жанна, прижимая к груди подаренную им дощечку с шишками. - А когда надоест, я ее кому-нибудь подарю!
Боже мой, как легко ему было тогда с Жанной! И в какую же фурию она превратилась, когда совершенно случайно открыла его измену! Ему и сейчас неприятно вспоминать слова, которые она сказала ему, выпроваживая его из дома. Да-да, он, конечно, заслужил все эти резкие слова, и Жанна оскорбляла его только потому, что любила его всем сердцем и ей было больно. Но ведь если бы она тогда не поспешила, сегодня его роман с Региной уже давно отцвел бы и увял сам собой и был бы забыт… И они могли бы сегодня, как той зимой, бродить по заснеженной Мариен- платц, пить глинтвейн и покупать смешные и ненужные сувенирчики… А почему бы и нет? Это идея! С этого он и начнет примирение, он так ей и скажет: "Давай вспомним наше прошлое: я приглашаю тебя на рождественский базар на Мариенплатц!". Бот только где взять деньги? Неудобно же привести ее на базар и предложить расплачиваться за глинтвейн и сосиски с пивом. Были бы у него деньги, он накупил бы ей целый ворох игрушек и говорил бы, вручая одну за другой: "Поиграй в них пока сама, а потом они достанутся нашему сыну!".
Сыну. Почему-то совершенно некстати вспомнился Ванечка, которому он так и не прислал ни одной германской игрушки. Сколько же ему теперь? Ох, страшно и вспомнить! Ну да ладно, только этих воспоминаний ему сейчас не хватало! Вот будут у него деньги, настоящие свободные деньги, он и начнет помогать брошенному в России сыну. Пора бы уже, если честно… Нет, сейчас он об этом думать не станет, всему свое время. Сейчас надо думать о том, как помириться с Жанной.
Так, выходит, это она прислала ему накануне католического Рождества этот мрачный подарок - погребальный венок? Ну что ж, это совершенно в ее духе, она любит символы и крайности, а он любит ее даже за ее мрачные фантазии. Так он Жанне и скажет. Прямо вот сейчас. Виктор приподнялся с кровати, потянулся за телефоном, быстро набрал номер. Жанна к телефону не подходила. Он ждал долго и хотел уже повесить трубку, как вдруг услышал на том конце провода долгожданный и любимый голос.
- Алло?
- Жанна, это я, Виктор. Мне надо с тобой увидеться…
- Нет.
- Но я прошу тебя!
- Нет.
- Я должен поговорить с тобой, Жанна.
- Все разговоры - через адвоката.
- Ты боишься говорить со мной?