Всего за 359 руб. Купить полную версию
К Котомцеву подошел тапер Кац и стал просить деньги за свою игру и за инструмент.
Батюшка! Отец родной! Вас-то я и забыл, а между тем меня уж всего до копеечки растаскали. Сейчас последние восемь рублей жене и свояченице на сапоги отдал, отвечал Котомцев.
Как же это так? Дайте хоть сколько-нибудь.
Ни гроша при себе. Все, все раздал. В среду из первого же сбора вы за оба вечера получите.
Дайте хоть три рубля.
На! Получай сайку с квасом! Вот тебе даже четыре рубля! крикнул таперу Суслов и, получив с сына головы и с сына кабатчика по два рубля за билеты, передал их таперу.
Котомцев звал Суслова домой, но Суслов не ехал. Котомцев плюнул и отправился вместе с нотариусом в его бричке к себе в гостиницу.
XIV
Наступила среда. Вечером был назначен второй спектакль, а в кассе сбора не было. В пять часов дня в кассе считали всего только восемнадцать рублей, да и то с теми, что получил Суслов на танцевальном вечере после первого спектакля за навязанные билеты. А между тем вечерового расхода по театру было около тридцати рублей. С рук почти ничего не было продано. Лесничий посылал билеты на какие-то заводы, верстах в пяти от посада, но оттуда их возвратили. Мировой судья тоже ничего не продал. Актеры ходили как в воду опущенные.
Что тут делать? растерянно спрашивал в шестом часу вечера Котомцев, обращаясь к лесничему.
Будни. Ничего не поделаешь. Но главное, поминки у головы. Половина посада ведь там у него на обеде, разводил тот руками.
Какой теперь обед, помилуйте! Обед был после обедни.
Совершенно верно, но остались кто допивать, кто играть в стукалку. У нас всегда так. Уж какие дела делал здесь цирк, всем он у нас по вкусу пришелся, но как, бывало, похороны, панихиды или крестины у кого-нибудь цирк пуст и сбора никакого. Ведь вот и сегодня на поминках: кто приглашен к голове, тот сидит в комнатах, а кто не приглашен бродит мимо освещенных окон. Подите, и вы увидите около дома целое гулянье. Да вот вернется Суслов, так он подтвердит мои слова.
Суслов, назвавшийся на поминки еще в воскресенье и ездивший туда с пачкой билетов для продажи, вернулся оттуда перед самым спектаклем изрядно пьяный, но без успеха и привез все билеты обратно.
И посейчас море разливное идет, рассказывал он. На трех столах в стукалку играют. Дамы и те наклюкались. Начальник станции тоже там. Ему я навязал билет в полтора рубля, но навряд он приедет, потому что играет в карты и в проигрыше. Даже Мишку Подседова не мог с собой притащить. Около дочери какой-то лабазницы увивается. Сын головы тоже не может от гостей урваться. Впрочем, черт с ними. Билеты-то в театр они ведь все-таки еще в воскресенье взяли.
Все это Суслов рассказывал за кулисами в импровизированной мужской уборной, отгороженной ширмами. Днепровский в это время сидел перед складным зеркалом и гримировался для роли в пьесе «От преступления к преступлению».
Так сколько же, собственно, теперь сбора-то в кассе? спросил он.
Беда. И двадцати рублей нет, а между тем через четверть часа надо уж спектакль начинать, развел руками Котомцев.
Ну, ежели двадцати пяти рублей нет, то я не стану себе и брови замазывать. Не стоит пачкаться. Буду играть так.
Вообразите, братцы, ведь и учителя нет! откликнулся Безымянцев. Кто нам суфлировать-то будет?
Да, да, да И учитель там на поминках, и тоже проигравшись. Его нельзя ждать, подхватил Суслов. Придется нам друг другу суфлировать.
Я буду суфлировать, вызвался лесничий.
А кто ж за выходами-то будет следить? спросил Котомцев.
Да какие тут к черту выходы при двадцати рублях сбора! воскликнул Днепровский. Кто выскочит на сцену, то и ладно, а когда нужно со сцены уходить, Вадим Семеныч крикнет из суфлерской будки: «Пошел вон». Я готов, господа. Коли хотите, поднимайте занавес, встал он со стула и выпрямился во весь рост.
Погодите, господа, дайте мне брюки переодеть, что я от Васьки Мелетьева привез, да нос красной краской помазать. Я ведь тоже выхожу в первом акте, сказал Суслов.
Охота брюки переодевать! Играй в чем бог послал.
Зачем же я тогда их от Васьки взял? Да и нельзя мне в своих брюках Очень уж мои плохи.
Тапер Кац играл в зрительном зале вальс. Котомцев смотрел сквозь щель занавеса на публику. Около него стояла уже совсем одевшаяся для пьесы жена.
Пусто в зале? спросила она.
Пустыня Аравийская.
Господи! Что же мы будем делать теперь. Второй спектакль, и пустой театр. Тогда поедемте в Краснопузырск играть, что ли!
На какие шиши выбраться-то, матушка?
Однако надо же нам будет как-нибудь отсюда выбраться. Второй спектакль пуст ну, а третий будет еще меньше публики. Ведь и здесь пить-есть надо.
Третий спектакль в воскресенье. В воскресенье будет сбор. В воскресенье здесь всегда хорошо бывает для сборов, утешал ее лесничий.
Полноте вы! раздраженно отвечала ему Котомцева. Мы не любительствовать сюда приехали, а хлеб насущный добывать. Ведь первый спектакль был в воскресенье, а едва полсбора. Уж ежели в первый спектакль хорошо не взяли, то никогда не возьмем. Это уж сейчас видно, что здесь проклятое, глухое место.
Однако, как бы то ни было, от первого спектакля ты и Безымянцева свои гардеробы выкупили, возразил муж.
Какой же это выкуп, ежели эти костюмы, как только придут из Петербурга, сейчас надо вновь закладывать, чтобы за номер и за еду в гостиницу заплатить. Ведь уж сегодня присылали со счетом от хозяина, требуют.
Возьмете, барынька, недурной сбор в воскресенье. Даю вам слово, стоял на своем лесничий. Сегодня с заводов публики нет, потому что там в будни до восьми часов вечера работают, а по воскресеньям работы нет.
Подошел Суслов с накрашенным красной краской носом и в клетчатых брюках сына головы.
Котомцев взглянул на него и спросил:
Что ж ты без парика-то? Ведь у нас лысый парик свободен.
Э, что! Не стоит! махнул рукой Суслов. Быть бы здорову, да попасть бы в Царство Небесное. Днепровский не замазавши брови играет, и я не хочу в парике играть. Начинай.
Котомцев еще раз заглянул сквозь занавес в зрительную залу и сказал:
Как будто бы с давешнего человека два в зрительной зале прибавилось. Не подождать ли с четверть часика? Авось еще кто-нибудь набежит.
Теперь навряд кто явится! Ведь уж и так четверть восьмого, отвечал лесничий.
Вы думаете? Хоть бы еще рублишек на пять
Нет, нет, ничего не будет. Да и дождь накрапывает. Сейчас я бегал через двор к жене в дамскую уборную, так довольно крупные капли.
Я уж сюда перебежала под зонтиком, сказала Безымянцева.
А вот на счастье две новые дамы и вошли в театр! воскликнул Котомцев, все еще смотря в щель занавеса.
Покажи-ка, покажи-ка отодвинул Котомцева от занавеса Днепровский, заглянул в щель занавеса и сказал:
Ну, брат, от этой публики сыт не будешь. Это жена и дочь хозяина нашей гостиницы. Они по даровым билетам.
По даровым? Зачем же им дали даровые билеты? В гостинице к нам пристают с ножом к горлу со счетом и требуют денег, а вы билеты раздариваете!
Затем и дали даровые билеты, чтоб с ножом к горлу насчет денег не приставали. Надо же задобрить.
Так я, господа, полезу в суфлерскую будку? предлагал лесничий.
Полезайте, полезайте Сейчас начнем. Ну, господа, кто на сцене? Занимайте места.
Занавес подняли при совсем пустом театре.
XV
На третий спектакль в афишах были объявлены комедия Островского «Не в свои сани не садись» и водевиль «Что имеем, не храним». Формат афиши был увеличен вдвое, белая бумага заменена красной, желтой и зеленой, названия пьес были напечатаны самыми крупными буквами, спектакль был назначен в воскресенье. Актеры ожидали хорошего сбора. Еще с вечера в кассе, то есть в типографии Варганчика и в суровской лавке Глоталова, было продано на двадцать шесть рублей билетов, мировой судья навязал кому-то на семь рублей, лесничиха продала на пять рублей, но на этом и «заколодило», как выражался Котомцев. В воскресенье с полудня пошел проливной дождь, продолжался вплоть до вечера, и театр во время спектакля был пуст. Не пришли даже и некоторые из тех, которые с вечера взяли билеты. Актеры, потерявшие всякую энергию, играли спустя рукава. Уныние было полное. Котомцева была раздражена.