Всего за 299 руб. Купить полную версию
А теперь смотри и слушай. Стихи Белякова они как ребусы. Ярославцам я бы сначала рассказал, а потом потребовал угадать, о чём речь. Но тебе скажу сразу, это зарисовка одного праздника в середине девяностых.
Стеклянные мальчики вышли смотреть салют
Глаза протирают и город не узнают
На зыбком крыльце перелетного кабака
Годунов показал на «Гостиный дворик».
Фарфоровых девочек трогают за бока
Фригидная площадь, фаллический пьедестал
Годунов махнул рукой в сторону площади.
Где каменный ГОСТ инструменты держать устал
Рука указала на памятник, Вера улыбнулась.
Плацкарта почтамта и флаги-нетопыри
Годунов сделал широкий взмах рукой в сторону почтамта, словно демонстрируя его протяжённость и, одновременно, колыхание флагов. Милиционер у будки повернул голову в их сторону, но сразу отвернулся.
Всё дышит снаружи и светится изнутри
Нечаянный праздник летит на семи ветрах
Усы распустил, беспородным вином пропах
Сиятельный ноль, надувной голубой налим
Давайте ловить его и любоваться им
Ловить. И любоваться. Как здорово!
Вера подмигнула.
Зевнём по глоточку?
Зевнём.
И они допили бальзам.
Это, собственно, и есть Беляков.
А где он сейчас? Там же где и был?
Фигурально говоря, да. В стране его знают, да и за рубежом кое-где. Но ярославцам всё равно. Страшные снобы.
Текила, глинтвейн, саке и бальзам сделали свое дело Годунова слегка покачивало, а походка Веры стала легкой.
Они, конечно, зашли в «Гостиный дворик» и сели на втором этаже у окна. Отсюда была видна вся площадь. Здесь на просьбу налить «чего-нибудь» официант, не моргнув глазом, налил водки. Вера смотрела на водку с сомнением.
Боишься? участливо спросил Годунов.
Есть немножко. Со школы не пила водку без закуски. Но ведь это правила?
Правила для того и существуют, чтобы их нарушать. Что будешь?
Из того, что побыстрее, в меню нашлись только пельмени. Они выпили и закусили.
Главное, конечно, это церковь.
Какая? спросила Вера с набитым ртом.
Вон та, Годунов показал в окно. За памятником стояла Богоявленская церковь, припорошенная, словно обсыпанный сахарной пудрой торт-бизе.
Что с ней не так? В смысле, чем она необычна. Ты ведь рассказываешь про всё необычное.
Её необычность заключается в её обычности. Нет никакой легенды. Никто никого не убил. Никто ничего не украл.
Уже довольно необычно.
Это просто. Невероятно. Красивая. Церковь. Она никогда не бывает одинаковой.
Погоди. Она сейчас точно такая же, как когда ты рассказывал стихотворение. И твой поэт ничего про неё не написал. Про почту написал. Про мужика с тортом написал. А про церковь нет. Ничего невероятного. Такая же церковь, как и все.
Нет, ты ничего не понимаешь, она совсем другая.
Обыкновенная, упрямилась Вера.
Сама ты обыкновенная.
Женщинам такое не говорят, чурбан ты неотёсанный.
Я это не имел в виду. Нет, ну ты должна понимать.
Годунов чувствовал, что несёт пьяную чушь, но останавливаться не хотелось.
Доводы без аргументов.
Просто надо выпить, и ты всё поймёшь.
Уверен? А правила?
Да чёрт с ними.
Они заказали ещё и выпили.
Я понял! Конечно, не та точка! Надо же смотреть с моста. Пойдём.
Они вышли на площадь. Подмораживало, снег перестал. Из-за колокольни выглядывал месяц. Обогнув площадь, Вера с Годуновым вышли на мост. Слева темнела река.
Мимо проносились троллейбусы и машины, а Годунов рассказывал, что раньше здесь ходили только трамваи. Первая ветка в городе, проложенная от вокзала до волжских пристаней. Мост назывался Американским, первоначально он и был таким, как в вестернах с сетчатыми металлическими конструкциями по бокам. Именно по нему и шла бабушка Веры в гости к Коле.
В конце моста, прижавшись к перилам, целовалась юная парочка. Девушка стояла к парню спиной, он обнимал её. Целоваться так было неудобно: юноша вытягивал шею, словно гусь, а его подружка повернула голову назад до предела.
А это что за тип? спросил Годунов Веру.
Это? Тип номер два, «Вывих шейных позвонков». Опасная штука.
У воды всегда так.
Точно. Там ведь набережная? Годунов кивнул. Я там с мужем познакомилась. Только не зимой, а летом.
Ты же из Юрьевца.
А встретились здесь. Я тогда окончила школу и не поступила в институт. Хотела в Иваново на бухгалтера, тогда все мечтали быть бухгалтерами и юристами. Мне никто не сказал, что просто так, без взяток и знакомств, ничего не выйдет. И я приехала, такая наивная девочка. Страшно расстроилась. Как провалила экзамены, так и сбежала к бабушке в Ярославль. Она тогда мне сказала: «Не поступила иди работай». Я и пошла по объявлению сувениры продавать. На набережной, где две реки соединяются.
На Стрелке.
Точно. Там ещё беседка и фонтаны. Меня тогда они удивили.
Годунов захотел подробностей, и Вера рассказала, как хозяин выдал зонтик от солнца, складной стол и стул, как раскладывала на столе глиняные свистульки, значки, открытки и календарики с видами города. Торговля шла кое-как, платили копейки, но Вере все это страшно нравилось можно было читать книжки, глазеть на нарядно одетых прохожих или вглядываться в названия теплоходов, спешащих к пристани Речного вокзала.
Однажды собралась гроза. Небо за Которослью, над Иоанном Златоустом набухло тьмой. Вера спешно собрала сувениры и едва успела побросать всё в полосатую сумку, как липы над головой захрустели от внезапного шквала. Зонт, под которым Вера пряталась от солнца, опрокинуло и швырнуло через ограду набережной в обрыв. Хлынул ливень, Вера бросилась к лестнице. Она пробежала два пролета, не выпуская из виду зонта, который катился по крутому откосу, подпрыгивая и переворачиваясь. Внезапно ударил гром, от неожиданности она поскользнулась, пролетела несколько ступенек, упала и заревела. Зонт несло в реку, но вдруг к Вере подскочили невесть откуда взявшиеся двое парней. Один помог встать, а второй побежал за зонтом.
Гроза избавила от условностей. Зонт был пойман, сувениры спасены, они пошли в кафе отогреваться чаем. Молодые люди ехали в Москву из Иванова и почему-то позвали с собой и её.
Она и сама не поняла, что произошло тогда, почему она бросила всё: сувениры, бабушку, планы, страхи, стыд и поехала. Бабушке Вера позвонила уже из Москвы. А через пять месяцев Вера вышла замуж. Ей было тогда восемнадцать.
Неразумное решение И обычное для такого возраста, сказал Годунов.
Столько лет прошло, а всё как вчера. И опять я в Ярославле, и опять с бабушкой.
И работа по объявлению. Жизнь состоит из повторов.
Как трамвайный круг?
Типа того.
Как ты любишь обобщать. В такой жизни ничего хорошего. Ошибся раз и будешь ошибаться всю жизнь. Нет, я верю, что есть и прекрасный случай.
Кто ж тебе запрещает. Верь. Пока не убедишься в обратном.
Я замёрзла, Вера облокотилась о перила моста, её глаза были влажноваты. И есть хочу. Пельмени были отвратительные, если честно.
Ты знаешь, кто делает лучшие пельмени в этом городе?
Неужели вожатый Годунов?
Он самый. И у меня в морозилке прямо сейчас лежат пельмени из свежайшей баранины. Хочешь, угощу?
Что было дальше, Годунов помнил плохо. Помнил, как дошли до остановки и сели в шестнадцатый автобус, что по дороге он зашёл в магазин и купил ещё выпить. Помнил, как от надкусанных пельменин валил ароматный пар. Помнил, хоть и довольно условно, что Вера в итоге признала красоту той церкви. А потом всё, финальные титры. Тёмный экран.
Дом Романова
Годунов проснулся в своей комнате в коммунальной квартире в переулке Минина. Было ещё темно. Он лежал, боясь пошевелиться и увидеть рядом с собой Веру. Он не собирался с ней спать, не собирался даже приближаться к этой черте. Но смесь пяти напитков могла сотворить неожиданное.
Годунов пошевелился и понял, что диван разложен. Он никогда его не раскладывал, если спал один. Более того, диван был застелен простынёй. Он прислушался, чтобы услышать дыхание Веры, но услышал только своё. Это ни о чём не говорило, многие женщины спят очень тихо. Осторожно он стал двигать рукой по направлению к стене.