Моэм Уильям Сомерсет - Луна и шестипенсовик стр 10.

 Я не читал их.

Я закурил папиросу, чтобы дать себе минутку подумать. Я совершенно не знал теперь, как выполнить свою миссию. Красноречивые фразы, которые я приготовил, патетические и негодующие, казались совершенно неуместными на Авеню де Клиши. Вдруг он рассмеялся.

 Тяжкая задача для вас, а?

 О, я просто не знаю,  ответил я.

 Ну, смелее, выпаливайте сразу, а затем мы проведем веселый вечерок.

Я помолчал нерешительно.

 Вам не приходило в голову, что ваша жена страшно несчастна?

 Она переживет это.

Не могу описать того необычайного равнодушия, с которым он ответил мне. Это сбило меня с толку, но я постарался не показать этого. Я заговорил с ним тоном, какой пускал в ход мой дядя Генри, священник, когда он просил кого-либо из своих родных подписаться на благотворительное дело.

 Вы не рассердитесь, если я буду говорить с вами откровенно?

Он покачал головой, улыбаясь.

 Заслужила ли ваша жена то, что вы позволили себе сделать с ней?

 Нет.

 Есть у вас какие-нибудь обвинения против нее?

 Никаких.

 В таком случае разве не чудовищно бросить ее подобным образом после семнадцати лет совместной жизни, без всякой вины с ее стороны?

 Чудовищно.

Я посмотрел на него с удивлением. Его искреннее поддакивание вырывало у меня почву из-под ног. Мое положение становилось затруднительным, если не просто смешным. Я приготовился убеждать, умилять, поучать, увещевать, укорять, упрекать, если нужно порицать, негодовать и быть язвительным. Но какого черта может сделать проповедник с грешником, если тот покорно признается в своем грехе? У меня не было наблюдений над другими, а моя личная практика сводилась всегда к упорному отрицанию всего, в чем меня обвиняли.

 Что же дальше?  спросил Стриклэнд.

Я попробовал значительно поджать губы.

 Если вы признаете это, то больше нечего говорить.

 Думаю, что нечего.

Я чувствовал что выполняю возложенное на меня поручение не с очень большим искусством. Я стал раздражаться.

 Черт возьми, не оставляют же женщину без единого пенни.

 А почему нет?

 Чем она будет жить?

 Семнадцать лет я работал для нее. Почему бы ей не поработать самой для себя ради разнообразия?

 Она не может.

 Пусть попробует.

Конечно, на это я мог бы возразить многое. Я мог напомнить об экономическом положении женщины, об обязательствах, подразумеваемых и торжественно произнесенных публично, которые мужчина берет на себя, вступая в брак, и многое другое. Но я чувствовал, что важно только одно.

 Вы больше не интересуетесь ею?

 Ни капельки,  ответил он.

Обстоятельства складывались в высшей степени серьезно для обеих сторон, но в его ответах было столько веселого бесстыдства, что я кусал губы, стараясь не расхохотаться. Я твердил себе, что его поведение чудовищно, я принуждал себя возмущаться его безнравственностью.

 Черт побери, но ведь остаются ваши дети, о которых нужно подумать! Они вам не сделали ничего дурного. Они не просили вас производить их на свет. Если вы будете так смеяться над всем, то они окажутся на улице.

 Они многие годы прожили в довольстве и получили гораздо больше, чем большинство детей. Кроме того, кто-нибудь о них позаботится. В крайнем случае Мак-Эндрью заплатит за их ученье в школе.

 Но разве вы их не любите? Такие прекрасные дети! Неужели вы нисколько не беспокоитесь за их судьбу?

 Они мне нравились, когда были маленькие, теперь они выросли, и у меня нет никакой особенной привязанности к ним.

 Бесчеловечно!

 Вероятно.

 Вам, кажется, нисколько не стыдно?

 Ничуть.

Я попробовал другой подход.

 Всякий подумает, что вы совершенная свинья.

 Пусть их.

 Для вас не имеет значения, что люди будут ненавидеть и презирать вас?

 Нет.

Его короткий ответ прозвучал так презрительно, что мой вполне естественный вопрос показался нелепым. Я размышлял минуты две.

 Хотел бы я знать, может ли кто-либо жить безмятежно, сознавая, что все осуждают его. Уверены ли вы, что это не будет тревожить вас? В каждом из нас сидит свой судья и рано или поздно он выскажется. Предположим, что ваша жена умрет, разве вас не будет грызть раскаяние?

Он не отвечал, и я ждал некоторое время, надеясь, что он заговорит. В конце концов я сам прервал молчание:

 Что же вы на это скажете?

 Только то, что вы отчаянно глупы.

 Во всяком случае вас могут заставить давать на содержание жены и детей,  возразил я несколько уязвленный. Полагаю, закон сумеет защитить их.

 А закон может добыть кровь из камня? У меня нет денег. Я сумел скопить себе всего около ста фунтов.

Растерянность моя возрастала. Действительно, его отель указывал на стесненные обстоятельства.

 Что же вы будете делать, когда проживете все эти деньги?

 Заработаю кое-что.

Он был вполне спокоен, и в его глазах таилась насмешливая улыбка, делавшая все мои слова глупыми. Я замолчал, соображая, что еще сказать, но он заговорил первый.

 Почему бы Эми не выйти вторично замуж? Она сравнительно молода и довольно привлекательна. Я могу рекомендовать ее как отличную жену. Если она пожелает развестись, я не откажу дать ей нужные для этого основания.

Теперь была мол очередь улыбнуться. Он очень хитер; ясно, что именно к разводу он и стремился. У него была какая-то причина скрывать факт своего бегства с женщиной, и он принимал всякие предосторожности, чтобы ее местопребывание оставалось неизвестным. Я ответил решительно:

 Ваша жена сказала, что никогда и ни за что не согласится дать вам развод. Это ее твердое решение, выбросьте из головы эту надежду.

Он посмотрел на меня с непритворным удивлением. Улыбка исчезла с его лица, и он заговорил вполне серьезно

 Но, дорогой мой юноша, меня это нимало не тревожит. Мне решительно безразлично, тем или иным путем пойдет все это дальше.

Я засмеялся.

 О, перестаньте! Не думайте, что мы все так уж глупы. Нам известно, что вы уехали с женщиной.

Он вздрогнул, а затем вдруг разразился хохотом. Он хохотал так неудержимо, что сидевшие за другим столиком стали оглядываться, а некоторые тоже засмеялись.

 Я не вижу в этом ничего забавного,  сказал я.

 Бедная Эми!  пробормотал он сквозь слезы.

Затем на его лице появилась презрительная гримаса.

 Как узок кругозор мысли у женщин. Любовь! Всегда любовь! Они думают, что мужчина оставляет их только потому, что желает других. Вы считаете меня таким дураком, чтобы сделать то, что я сделал, ради женщины?

 Вы хотите сказать, что покинули вашу жену не ради другой женщины?

 Конечно, нет.

 Честное слово?

Не знаю, почему я задал такой вопрос. Это вырвалось у меня вполне простодушно.

 Честное слово.

 Но почему вы оставили ее?

 Почему? Я хочу писать картины.

Я долго смотрел на него. Я ничего не понимал.

«Он сошел с ума», решил я. Не нужно забывать, что я был тогда очень молод и считал его пожилым человеком. Я забыл обо всем, кроме моего изумления.

 Но ведь вам сорок лет!

 Поэтому-то я и думаю, что пора уже начать.

 Вы когда-нибудь занимались живописью?

 Я хотел быть художником в юности, но отец заставил меня поступить на службу, потому что, как он говорил, искусство не дает денег. Я начал писать год назад. По вечерам я ходил на курсы.

 А! Вот вы куда ходили, когда ваша жена думала, что вы играете в бридж в вашем клубе!

 Именно.

 Почему же вы не сказали ей?

 Предпочитал не посвящать ее в свои дела.

 И вы уже владеете кистью?

 Пока нет. Но скоро усвою технику. За этим я сюда и приехал. В Лондоне я не мог добиться того, чего желал. Может быть, сумею здесь.

 И вы думаете, что человек может добиться успеха, начав учиться в вашем возрасте? Большинство художников начинали в восемнадцать лет.

 Я теперь научусь быстрее, чем в восемнадцать лет.

 Почему вы решили, что у вас есть талант?

Он с минуту не отвечал. Глаза его следили за проходящей толпой, но вряд ли он видел ее. Ответ его не был ответом.