Сечкина Надежда С. - После пожара стр 14.

Просто невозможно, чтобы все-все люди в огромном мире за пределами Базы поголовно были плохими,  я знаю это абсолютно точно, как и то, что далеко не каждый из моих Братьев и Сестер хороший человек. Добро и зло, ложь и правда это крайние точки целого спектра наших характеристик, «либо либо» не бывает, ведь жизнь не такая простая штука. Люди не так просты, а иначе все было бы куда однозначней.

Думаю, отец Джон это понимает, хоть и не признаёт вслух. Именно поэтому, на мой взгляд, он называет себя только вестником, а не самой вестью. Однако на протяжении долгого времени для меня это не имело значения я верила, даже когда ставила под сомнение конкретные сказанные им слова.

У меня появлялись вопросы и мысли, с которыми я ни с кем не делилась, зная, что их сочтут ересью, но все еще хранила веру в него, в моих Братьев и Сестер, в Легион. Пока отец Джон не поступил с моей матерью так, как поступил.

Мы доходим до проволочной сетки, которой обнесен огород.

 О чем размышляешь?  интересуется Нейт.  По монетке за каждую думку?

 Разоришься,  шучу я.

Он улыбается.

 Я знаю, когда у тебя что-то на уме, Мунбим. Давай, выкладывай.

Я киваю, ведь он прав: меня действительно терзает кое-что еще, помимо сладостно-горьких воспоминаний о прежних счастливых днях. То, что не дает мне покоя с прошлой пятницы и о чем я бы не рискнула заговорить ни с кем другим.

 Люк

 А, этот маленький засранец?  переспрашивает Нейт, и я ошарашенно ахаю, потому что еще никто в Легионе не отзывался так о своем Брате или Сестре. Никто и никогда.

 Нельзя так говорить,  укоряю я и вспыхиваю: должно быть, я сейчас похожа на перепуганную маленькую девочку.

 Можно, если это правда,  еще шире улыбается Нейт.  Можно состоять в Легионе Господнем и все равно быть говнюком. Как ни прискорбно.  Я хихикаю, не могу сдержаться.  Ну и,  продолжает он,  ты же не настучишь на меня Центуриону. Так что там с Люком?

 Он усомнился в отце Джоне. Прямо при всех.

Нейт пожимает плечами.

 И заработал порку. Тебя это беспокоит?

 Нет.

 Тогда в чем дело?

Я набираю побольше воздуха, желая правильно донести свою мысль.

 Он нарывается на неприятности. Ну, Люк. И иногда иногда кажется, будто он делает это нарочно.

 Ему семнадцать,  замечает Нейт.  Конечно, он делает это нарочно. Люк пытается найти себя в этом мире, свое место в нем, отсюда и выходки. Почему тебя это волнует?

 В прошлый раз тебя здесь не было. А сейчас ситуация похожая, вот и все.

 Ты имеешь в виду чистку?

 Не знаю. Может быть. Да.

 Ты встревожена?

Качаю головой.

 Да нет, просто не доверяю Люку. Извини, Нейт, я не хотела раздувать из мухи слона.

 Все в порядке,  улыбается Нейт.  И не переживай. Люк противный мелкий засранец, которого давно бы пора приструнить, но если бы я считал, что он в самом деле опасен для отца Джона или кого-то еще, то уже принял бы меры.

 Какие?

Улыбка исчезает с лица Нейта, как будто ее и не было.

 Задушил бы его во сне,  отвечает он.  Ладно, идем. Огурцы сами себя не соберут.

Я выдавливаю кривую усмешку, а по спине бежит мороз. Нейт разворачивается и идет в огород, я чуть приотстаю и двигаюсь следом.

После

Доктор Эрнандес перестал записывать; пока я говорила, он не отрывал от меня взгляда.

 По-твоему, Нейт мог бы сделать так, как сказал?  спрашивает он.

Я качаю головой.

 Нет.

 Почему ты так уверена?

Пожимаю плечами. Я не уверена, не уверена на сто процентов. Я знаю и сомневаться не приходится, так как я видела это собственными глазами,  что Нейту реально хотелось наподдать Люку, но сейчас лучше промолчу. Тем не менее я искренне считаю, что на убийство Нейт бы не пошел, так что чисто технически я не лгу.

 За ересь наказывали?

 Нет.  А вот это ложь, и такая явная, что я боюсь, как бы мое лицо не залила краска стыда.

 А за нарушение правил?

 Нет.

 Значит, страха никто из вас не испытывал?

Я не отвечаю.

 Мунбим?  Доктор Эрнандес смотрит на меня с прищуром.  Члены Легиона боялись отца Джона?

 Что ты ему рассказала?  тихо, по-змеиному шипит Люк.  Что ты напела Чужаку?

Его лицо в паре сантиметров от моего, я вжимаюсь спиной в стену, а мои Братья и Сестры молча, испуганно взирают на нас. Я вспоминаю слова доктора Эрнандеса о том, что КСВ всегда проходит под наблюдением, и прикидываю, сколько еще это будет длиться, прежде чем кто-то войдет в кабинет групповой терапии и прервет сеанс.

 Ничего,  вру я.  Я начала рассказывать про отца Джона, про то, что Пророк был прекрасным человеком, в сто раз лучше него, но он не захотел меня слушать и отослал. Это все, Люк, клянусь.

Люк делает полшага назад. Долго не знаю сколько прожигает меня глазами, потом наконец ухмыляется и проводит костяшками пальцев по моей щеке. Я сдерживаю дрожь.

 Вот и хорошо,  произносит он.  Ты молодец. Они пытаются настроить нас друг против друга именно сейчас, когда нам важно оставаться сильными. Но у них ничего не получится. Правда же?

Я киваю. Во взгляде Люка все еще сквозит безумие пляшущий огонек, при виде которого к моему горлу подкатывает тошнота. Точно такой же огонек я видела в глазах отца Джона в самом конце, когда все вокруг полыхало.

 Так-то,  заключает Люк и поворачивается к остальным.  Мы не позволим им ослабить нас. Пророк Вознесся, как и было обещано. Наши Братья и Сестры Вознеслись, как и было обещано. Вы сами видели, как они отправились на небеса, и если думаете, что нас оставили тут по недоразумению, то, значит, вы лжете себе и в ваших сердцах одно лишь притворство. Бог испытывает всех и каждого из нас, и каждый должен доказать свою веру, подтвердить, что он достоин предстать перед Господом и воссоединиться с Семьей. Это понятно?

Слышится робкий шелест голосов да, понятно,  но и только. Люк недовольно хмурится.

 Не слышу. Вам понятна истина, о которой я говорю?

Снова шелест голосов, чуть громче. Воодушевление, на краткий миг охватившее слушателей, когда Люк говорил о Вознесении, угасло. Возможно, его слова, практически те же, что много лет повторял отец Джон, утратили способность вдохновлять в этой новой реальности в этом помещении, этом месте, а может, у моих Братьев и Сестер просто иссякли остатки мужества. В огромной комнате под ярким светом флуоресцентных ламп они выглядят теми, кто есть на самом деле: напуганными детьми, очутившимися далеко от дома. Я смотрю на них, и мое сердце сжимается от боли, а потом перевожу взгляд на Люка и понимаю: он видит то же самое. Стиснув кулаки, Люк делает шаг вперед и предпринимает еще одну попытку.

 Знаю, вам сейчас плохо и страшно. Вы тоскуете по родителям. Это вполне естественно, хотя в душе все мы знаем, что этот грешный мир лишь временное пристанище. Но не время впадать в уныние, Братья и Сестры! Здесь и сейчас, в эту минуту, мы должны держаться за веру крепче прежнего, не отступать от учения нашего Пророка и доказать, что достойны Вознестись вслед за ним. Веруйте в него, как веровали всегда. Веруйте, и, обещаю, он нас не подведет.

Уиллоу начинает хныкать. Я нисколечко не виню ее девчушке всего десять, и она стояла за спиной матери, когда пуля снесла той часть черепа. Полагаю, в этот самый момент ей трудно держаться за веру, что бы там ни говорил Люк.

Он подходит к Уиллоу, приседает на корточки и, как может, утешает. Доброта никогда не была свойственна Люку, однако он старается, и, с неохотой признаю я, это уже кое-что. Через минуту-другую Уиллоу перестает плакать, но ее личико все так же искажено горем. Как можно рассчитывать, что она поймет произошедшее на ее глазах? Разве хоть кто-нибудь сумеет помочь ей преодолеть этот кошмар?

Люк берет Уиллоу за руки.

 Отец Джон научил меня особым вещам,  вполголоса говорит он.  Тайным способностям. Тайным силам. Прислужникам Змея их не распознать. Если в скором времени мы не Вознесемся, я прибегну к этим силам. Воспользуюсь ими, освобожу всех нас отсюда, мы переберемся в другое место и будем ждать того дня, когда Пророк призовет нас к себе.