Александр Сергеевич Пелевин - Гори огнем стр 4.

Гуляев очень хорошо помнил этот момент. Это было совсем недавно пили ядреный самогон в землянке. Ильинский в тот вечер надрался до невменяемого состояния и много ругался. Гуляеву он не нравился.

После вопроса об Ильинском он почувствовал сладкое облегчение.

 Могу, товарищ капитан,  ответил он.  Только не пропил, а проиграл в карты по пьяни.

Полковник в углу присвистнул от удивления.

 Ого,  сказал Полетаев.  Все еще хуже, чем мы думали. А кому проиграл? С кем играл? Вы тоже играли?

 Не играл, товарищ капитан. Там еще был майор Степанов из Пятьдесят девятой армии, прибыл к нам по каким-то делам. С ним он и играл.

 То есть вдвоем играли?

 Так точно.

 Оба пили? Что именно?

 Оба пили. Самогон.

 Где достали?

 Степанов привез из Малой Вишеры.

 Ну дела! Про Степанова не знали. Какой хитрый жук оказался, а, товарищ Афанасьев?  обратился он к полковнику.  Что, узнаем у него, где самогон достал?

Полковник кивнул.

Полетаев достал чистый лист бумаги и карандаш, поправил очки, снова посмотрел на Гуляева:

 Как в целом можете охарактеризовать полковника Ильинского?

Здесь Гуляев не стал бы молчать, даже если б хотел.

 Пьяница,  четко ответил он.  Пьяница, разложившийся элемент. Орет на людей не по делу, провоцирует ссоры и драки. Я видел, как в начале января он, пьяный, ударил по лицу красноармейца, фамилии его не помню, за то, что тот не выполнил воинское приветствие при встрече. Самодур.

Полетаев быстро записывал все карандашом.

 В общем, дурной пример, значит, подает?  спросил он, заканчивая писать.

 Так точно.

Полетаев протянул бумагу Гуляеву, дал карандаш:

 Подпишите.

Гуляев быстрым росчерком поставил свою подпись.

Полетаев с удовольствием вложил бумагу в папку и закрыл ее.

 Вы, товарищ Гуляев, свободны. Объявляю вам благодарность от особого отдела. Вы молодец, что мало пьете и наблюдаете за остальными. Я бы с вами еще поработал. Наблюдайте там время от времени Разложение в армии надо пресекать.

Гуляев докурил папиросу, ткнул окурок в пепельницу из консервной банки.

 Наблюдать?  переспросил он.

 Ну да. Кто пьет, кто в карты играет, кто панику разводит А мы вам тоже поможем, в случае чего. Может, с представлением к награде все же срастется, а?

Гуляев дважды кивнул, не глядя Полетаеву в глаза, потом поднял голову и тихо ответил:

 Так точно, товарищ капитан.

 Вот и славно. Свободны! Я за вами пришлю в следующее воскресенье. Всегда лучше быть друзьями, верно?

И подмигнул.

Когда Гуляев вышел из избы, он увидел, что перестал идти снег и посветлели облака.

На той самой пьянке полковник Ильинский, проиграв френч, обрушил свою злость не на Степанова, с которым он играл в карты, а почему-то на самого Гуляева. Стал вдруг ни с того ни с сего кричать, что он недотепа, сосунок, прошел офицерские курсы и не видел настоящего ада войны, а он-то, Ильинский, прошел Финскую и видел такое Гуляев не возражал. Слушал и молчал.

«Вот тебе и сосунок»,  подумал Гуляев и пошел к грузовику.

Ивану нравилось думать о том, как ловко он смог умыть этого урода.

* * *

Из воспоминаний Героя Советского Союза сержанта Владимира Русанова, 1960 год

На Волховском фронте я был простым красноармейцем. В июле 1942-го, когда разгром Второй Ударной был уже очевиден, нашим взводом командовал старший лейтенант Гуляев, мы пытались выйти болотами из окружения.

Что я могу о нем сказать? С самого начала я чувствовал в нем какую-то гнильцу и уже сильно позже, после войны, узнал, что он перешел к власовцам. Сейчас трудно о таких писать. Скажешь, мол, что хороший командир так заклюют, что не рассмотрели, в нем врага. А напишешь, что человек был гниль спросят, почему не доложили. Но человек был гниль.

Раскрылся не сразу, конечно. Командовал хорошо, тут не отнять. Но складывалось ощущение, что, когда он шел в атаку, он делал это от испугу, что ли, или от безысходности. Отчаянный, конечно, был. Не всегда считался с потерями.

Был вот случай: Гуляев как-то на смотре нашел у одного бойца немецкую листовку с «пропуском» для сдачи в плен. Листовку он изъял и сказал, что не доложит начальству, если тот поделится с ним пайком. Вот такой был человек ради половины пайка Время тогда уже было сложное, формировался котел.

А последний раз Гуляева я видел при попытке выйти из окружения уже тогда, при полном разгроме, в начале июля. Все страшно голодные, измученные, еле передвигались, а немцы нас еще и с минометов утюжили. Мы потеряли почти весь взвод и отходили обратно на позиции. Было нас трое я, Гуляев да красноармеец Шишаков, сильно контуженный. Гуляев устал идти, прилег и приказал мне двигаться дальше вместе с Шишаковым.

На позициях мы с Шишаковым никого не обнаружили. Потом уже прибились к небольшому отряду. Через день с тяжелыми боями сумели наконец прорваться к своим.

Глава третья

В темном полуподвальном баре вечер только начинался. Один офицер был еще трезв, другой уже неприлично трезв так Фролов называл состояние, когда ты вроде как и выпил по-человечески, но все еще сохраняешь трезвый рассудок и мир тебе отвратителен. Еще один дремал за столом. В уголке сидели двое в гражданском. Они мельком взглянули на русских и вернулись к своим делам. Власовцев тут уже хорошо знали. В местном гестапо привыкли, что проблем от них можно не ждать знают свое место.

Из мембраны патефона звучал голос Эрика Хелгара[5].

Едва Гуляев, Фролов и Бурматов заняли угловой столик, к ним подскочила бойкая полуодетая девица и принялась щебетать на ломаном немецком с отчетливым южнославянским говором.

Иван виновато улыбнулся и развел руками мол, не до тебя. Девица все поняла, нахмурилась и отошла. А напоследок обернулась к ним и спросила по-русски:

 Водки?

Все трое кивнули.

С графином и тремя лафитничками подбежала уже другая девица полячка, знакомая Гуляеву еще с прошлых визитов. С дежурной улыбкой накрыла на стол, забрала деньги.

На закуску попросили соленых огурцов и жареных колбасок.

 Огурцы тут говно,  сказал Бурматов, разливая водку по лафитникам.  По нашим скучаю.

 Ты это,  ответил Гуляев.  С такими фразами осторожнее. «По нашим скучаю». Могут не так понять.

 По огурцам, конечно,  усмехнулся Бурматов.  По огурцам. Мама моя, царствие небесное, такие в бочке солила. Я даже, когда еще не пил, за обе щеки уламывал.

 А пить когда начал?  спросил Фролов.

 А как в армию пошел, так и начал. До того ни-ни. С тех пор огурцов маминых так и не видел. Да и маму тоже. В тридцать пятом умерла. На похороны в Рязань съездил. А сейчас когда еще в Рязани окажусь

 Ну, кончится война  сказал Гуляев.

 Кончится-то она всяко кончится,  и как будто хотел договорить, но не стал.  Ладно, вздрогнем.

Чокнулись, выпили, закусили огурцами.

Девица с южнославянским говором пыталась охмурить неприлично трезвого офицера в другом углу. Тот отмахивался.

Спустя полчаса в бар ворвался Цвайгерт, и не один, а с двумя хмельными лейтенантами. Майор явно успел догнаться алкоголем и, судя по необыкновенной бодрости, чем-то еще.

 Вот они!  улыбаясь во все зубы, Цвайгерт показал лейтенантам на русских.  Шли по улице и русские песни пели! Звери, друзья, они просто звери!

Он совсем не походил на того Цвайгерта, которого они видели на дороге ни капли сна в глазу, веселые глаза, развязная походка, безобразное красное лицо перекошено дикой улыбкой, а бельмо будто еще сильнее помутнело.

 Они назвали свой боевой корабль в честь иностранцев, которые пришли править ими!  продолжал веселиться майор.  Не удивлюсь, если они еще ходят в атаку под музыку Вагнера.

Гуляев напрягся. Майор явно что-то принял, и его поведение могло оказаться непредсказуемым. Кокаин? Ну да, точно, и движения дерганые, и настроение слишком приподнятое Иначе он бы спал на ходу.

Цвайгерт притащил три стула, подсел к власовцам, пригласил лейтенантов. Те сняли фуражки, майор же остался в ней, свернутой набекрень, и в расстегнутом кителе. Теперь Гуляев увидел, что он еще и шмыгает носом. Что ж, понятно.