Всего за 100 руб. Купить полную версию
Самое интересное, когда Алексей, будучи уже взрослым молодым человеком, вспоминал эти многокилометровые прогулки с ребятами после многочасовых ночных футбольных матчей, у него всегда возникал вопрос к самому себе: «Неужели это всё было на самом деле, неужели я это мог?! Неужели ребята это могли?!» Алексей напряжённо вспоминал: конечно же он должен был смертельно уставать, но не мог вспомнить ничего подобного, усталости он не помнил вообще. Наоборот, их всех трудно было оторвать от ночного футбола и если бы ни тренер, они играли бы, и играли дальше до самого рассвета или вообще пока бы, наверное, не упали бы совсем без чувств. Такие занятия проходили два раза в неделю, во вторник и четверг. Все ребята с нетерпением ждали этих дней и как казалось Алёше, они все тогда были счастливы таким простым, но таким настоящим мальчишеским счастьем. Но детство подходило к концу, заканчивались беззаботные игры, надвигались серьёзные взрослые заботы и проблемы, а жаль это было настоящее время.
5.Бульвар
Отец Алексея умер рано и как-то неожиданно для всех в возрасте шестидесяти восьми лет. Причиной смерти безусловно явились старые фронтовые ранения. Иван Андреевич каждый год почти на всё лето уезжал в санаторий и к этому все привыкли. Привыкли также и к тому, что к первому сентября, началу учебного года сына, он всегда возвращался, а тут уже был самый конец августа, а отец всё не приезжал и не приезжал
Маму Алексея Светлану Николаевну, тогда привёл её двоюродный брат дядя Володя, в то время уже полковник. Алёша в этот момент выходил из дома и тут он увидел всю заплаканную маму, он первый раз видел её такую качающуюся из стороны в сторону. Мальчик совершенно не понимал что происходит, оторопел и замер на месте как монумент, пока к нему не подошёл дядя Володя, перед этим усадив, плохо стоявшую на ногах, Светлану Николаевну на лавочку возле подъезда.
Крепись и держись, мой золотой! Твоего папы Ивана Андреевича больше нет произнес дядя Володя, крепко по-мужски сжав тринадцатилетнему мальчишке руку. Мужайся!
«Как-то по-дикторски произнёс, словно объявил войну» подумал тогда Алексей, ещё не понимая весь смысл сказанного. Мальчик долго молчал, слёз не было, но он словно отключился от внешнего мира. Ещё несколько дней он провел в таком совершенно выключенном состоянии, пытаясь осознать что же произошло и как ему теперь с этим дальше жить.
Прошло несколько дней пока мама Алексея пришла в себя. Опомнившись, она вызвала из Черкизово свою родную тётю Любу, которая к тому времени уже вышла на пенсию. Она по просьбе Алёшиной мамы должна была готовить, убираться и присматривать за Алёшей. Сестра тёти Любы, тётя Лена, неразлучные сёстры и жили вместе без своих семей. Лена уже давно умерла и её место в жизни Любови Александровны заняла мама Алёши и сам Алёша. Алёша их считал и называл всегда бабушками. С отцом они правда не ладили классовая вражда, раньше это была серьёзная причина распри между родственниками. Теперь после смерти отца, баба Люба могла уже беспрепятственно переехать на квартиру племянницы Светы. Алёша был не против, даже рад, ещё по-детски не осознавая в полной мере смерть своего родного отца.
С этого трагического, переломного и страшного 1976-го года для тринадцатилетнего Алеши началась совсем новая жизнь, но уже какая-то не совсем полноценная, без чего-то очень важного близкого и родного, будто у него ампутировали какую-то часть тела. У него создалось впечатление, что всё, что было до смерти отца перечеркнуто его смертью и больше возврата к этому нет. Этой, какой-то удивительно сухой осенью, почти совсем без дождей, Алёша находился на уже знакомом ему Ваганьковском кладбище впервые уже не в качестве экскурсанта, сопровождающего бабушек и путешествующего по чужим могилам как это было раньше на Пасху и в другие памятные дни. Теперь он был чуть ли не главным участником похорон, провожал родного человека в последний путь. Когда уже собирались опускать гроб в могилу, баба Люба подвела мальчика к самому гробу, чтобы он попрощался с отцом. Алёша также как мама, следующим после неё, прикоснулся губами к холодному папиному лбу. «Это смерть она холодная, как камень, как глубина, я её помню подумал тогда Алёша. А вот и бездна!» мальчик взглянул на вырытую рядом глубокую яму от которой веяло каким-то особым, сырым холодом. Он хорошо помнил эту пустую безжалостную холодную глубину, Алёша был с ней уже знаком, когда тонул на Клязьминском водохранилище и уже в Москве на Плотине. Теперь эта холодная сырая пропасть навсегда забирала его родного отца и он уже не мог ничего поделать, ничем помочь и ничего изменить. При этих мыслях к горлу подступали горькие слёзы, слёзы бессилия и отчаяния. После прощания и опускания гроба с отцом в яму, могилу долго, долго засыпали землёй. А Алёша, под впечатлением, всё это время стоял без движения в каком-то забытьи. Тогда, наверное, там у свежей могилы отца и закончилось его детство. Он понял, что он из мужчин в семье остался один, больше никого из мужчин рядом не будет никогда. Все мужские домашние хозяйственные работы придётся взять на себя. И он взял.
В школьном коллективе так же произошли существенные изменения, как ему показалось. Одноклассники за лето существенно подросли и повзрослели, и совсем перестали носить красные галстуки. Мальчишки почти все начали курить, а большинство девчонок уже попробовали свободной любви со старшими парнями. Шестиклассницы ушивали обычное форменное школьное каштанового цвета платье и подрезали его по последней мини-моде. Подрезали настолько коротко, насколько только это было возможно. Присесть или нагнуться в таком платье уже было невозможно, но мода, как и красота всегда требовала жертв. Платье было ещё и ушито в обтяжку так, что тринадцатилетнего Алешу всегда удивляло, как девчонки его только на себя натягивали. В своём таком простом мини-прикиде девчонки просто сводили с ума весь противоположный мальчишеский пол. Сидящая рядом за партой с Алексеем, тринадцатилетняя Нина Николаева по прозвищу «Ника», уже давно гуляла с семнадцатилетнем парнем, бывшим учеником всё той же ШПШ Чириком. Ника ещё во втором полугодии шестого класса стала всё реже и реже посещать школу, а перейдя в седьмой, наконец «залетела» от Чирика и после этого, бросила школу совсем. В четырнадцать лет она родила, но по-прежнему продолжала тусоваться в шумных дворовых компаниях ровесников, только уже с коляской, продолжая свою весёлую жизнь как ни в чём не бывало. Ника заматерела и стала одной из «основных» чувих в своем дворе. Женитьба и рождение ребёнка, казалось, что даже прибавили ей солидности. Рассказывали что она как-то «отоварила» двоих совсем не слабых пацанов своего возраста с соседней улицы и добивала их уже лежачих ногами пока они полностью не вырубились. После чего спокойно закурила и повезла коляску с ребёнком дальше. Несчастные были виноваты в том, что не очень вежливо попросили у неё закурить. За эту «борзость» и поплатились несколькими зубами и ребрами.
Алёша не стал обычным ребёнком-безотцовщиной, он почти сразу стал взрослым, стал сам по себе, один на один со всем окружающем миром. Он вышел из спокойного безмятежного родного дома на чужую, бурную, полную приключениями и опасностями, улицу, точнее на бульвар, на Бескудниковский бульвар.
Дворовые группировки-команды создавались стихийно во дворах домов, в основном пятиэтажек хрущёвок, расположенных вдоль Дмитровского и Коровинского шоссе, Дубнинской улицы и Бескудниковского бульвара, криминальных районов, известных не только по всей Москве, но и благодаря вражескому радио, разгулом уличной столичной преступности. Называли такие дворовые группировки по номерам домов, в которых проживал их лидерский состав, например: одиннадцатые, тринадцатые, пятнадцатые и так далее. Это не означало, что вся команда создана именно из одного пятиэтажного корпуса. Во-первых у каждой хрущёвки могло быть до пяти корпусов с одним номером дома. Во-вторых хрущёвки частенько сдваивались и превращались в один длинный корпус. В-третьих к группировке примыкали пацаны и из других домов, знакомые, одноклассники и одногруппники, живущих в этих домах «основных» парней. Таким образом дворовая группировка могла составлять до двадцати-тридцати сверстников и плюс еще столько же старших товарищей, да и младших братьев не меньше. В случае серьезного нападения на кого-нибудь из местных, группировка незамедлительно собирала боевой отряд-шоблу по тревоге, примерно по такому кличу: «Пацаны! Наших бьют!» и давала жесткий отпор чужакам. Если одной дворовой командой-шоблой справится не получалось, то посылался гонец в соседние дворы с таким же кличем. Несовершеннолетних хулиганствующих подростков, собиравшихся в команды, по традиции ещё шестидесятых годов называли взрослые повсеместно именовали «шпаной». Как уже писалось выше о малолетних группировках, у взрослых, ещё неслуживших, так называемых «гусей», было почти тоже самое, только битвы между шоблами и группировками были по-серьёзнее, в основном из-за нерешаемого женского вопроса. Были же и совсем серьёзные вопросы по разделу, переделу территорий столицы. Все территории районов Москвы были четко негласно поделены между местными взрослыми дворовыми группировками. Границы территорий группировок проходили по центральным бульварам, шоссе, улицам и переулкам, на которых в обязательном порядке собиралась дань не только школьниками с младших школьников, но и взрослыми парнями с взрослых парней и мужиков. Поэтому территориальные вопросы были наиболее острыми, от них зависел доход группировок, ну и конечно же их престиж. За территории бились всерьёз и не только до крови или увечья, но и до смерти. Кто и когда разделил московские территории никто не помнил, но границы были неприкосновенны. Также все жители столицы, в том числе и приезжие, строго соблюдали негласные уличные законы, которых никто никогда не писал, но знали и уважали их все.