Всего за 519 руб. Купить полную версию
Как бы там ни было, спустя некоторое время ее перевели в мастерскую поменьше под арочными сводами, прямо рядом с Флора-Гарденс, моей первой школой. Думаю, этот мужик заправлял тем местом, и помню, что они с мамой всегда работали там одни, потому что как только начали встречаться, мама мне гордо заявляла: «Рон наш начальник», а я думал: «Чей ваш? Там, кроме вас двоих, никого больше нет!» Но пришлось спросить об этом тетушку Фрэнсис, потому что с мамой мы не общались несколько лет, а я хотел убедиться, что ничего не привираю и все говорю как есть. Фрэнсис сказала, что там были и другие работники. По-видимому, старик Рон (а он был стариком почти на десять лет старше мамы) имел репутацию человека, «флиртующего» со своими сотрудницами.
Мне придется во всех подробностях рассказать о том, что произошло в течение следующих нескольких лет, и кое-что из этого, возможно, будет тяжело и не очень приятно читать тем, кто к этому причастен. Но хочу с самого начала сказать, что делаю это не для того, чтобы выставить маму в дурном свете. Мне совершенно не интересно поливать ее грязью (другое дело мой отчим). Я понимаю, что жизнь у мамы была не сахар. Она родила меня совсем юной ей и двадцати не исполнилось; отец бросил ее еще до моего рождения, и она, может быть, заведомо поставила на себе крест, посчитав, что вариантов у нее немного, поэтому я понимаю, почему она, возможно, понизила планку. Наверное, думала: «Кому я теперь с ребенком нужна? Женщина с прицепом, и лучше мужика я все равно не найду». Мама не была глупой серой мышью. Наоборот, весьма современной женщиной красила волосы в пепельно-белый, да и буфера у нее были огромные, Рон, наверное, поверить не мог своему счастью.
Впервые я почувствовал что-то неладное, когда мы с мамой шли в школу по Кингc-роуд обычно она отводила меня туда по дороге на работу и вдруг мы остановились на перекрестке. Не скажу точно, произошло это на самом деле либо с годами мне стало так казаться, но помню, как от ветра задрался мамин плащ, и мне показалось, что под ним ничего нет ну, может быть, чулки, но юбки не было. Я потом вспоминал этот мимолетный эпизод и, став старше, задавался вопросом: а может быть, они там на работе развлекались? Однако на тот момент мне было всего шесть, но скоро весь мой мир накроется медным тазом.
Не успел я опомниться, как этот мужик Дамбагелла приперся к нам домой. В квартиру бабушки он никогда не приходил, но, видимо, мама хотела найти себе нового мужика еще и для того, чтобы жить отдельно и побыстрее съехать. Поэтому пришлось распрощаться с беззаботным детством в компании любимых бабушки и дедушки и начать дерьмовую жизнь в однокомнатной подвальной квартире на Бенбоу-роуд, 15, в Шепердс Буш. Находилась она не дальше, чем в паре километров от моего прежнего жилья даже школу менять не пришлось, но тогда казалось, что мы переехали на другой край света.
Отвратительное место. Мрачное, сырое, ужасное, и я спал на ебаной раскладушке у изножья кровати, на которой дрыхли мама с Роном. Сортир располагался на улице, и, когда в гостиной ставили оловянную ванну, первой в этой грязной воде мылась мама, затем отчим, а потом уже я.
Годы спустя я рассказывал американцам, что значило в то время быть бедным в Британии, но, похоже, до них так и не дошло. Не помню, чтобы у нас был холодильник или телевизор, даже душа ни у кого не было, а горячую воду наливали в умывальник с висевшим над ним бойлером Ascot. Ты вставлял деньги в счетчик, чтобы включить радиатор, а большинство жителей выламывали замочек и продолжали совать одни и те же 10 пенсов. Помню, когда в конце 1970-х я впервые поехал в Америку, мне казалось, что даже бедняки, которые находились на самом дне, принимают как данность то, что я всегда считал роскошью.
В нашем районе было нормой закрывать глаза на периодическое воровство. Если люди с трудом сводили концы с концами и могли что-нибудь время от времени украсть, но при этом не попасться, может быть, на них и смотрели косо, но никто не имел к ним никаких претензий. Все мы жили на прожиточный минимум одним словом, были бедны как церковные мыши. И теперь я понимаю, почему, когда вся семья ездила в супермаркет Tesco на Кинг-стрит, я иногда видел, как под куртку или пальто запихивали продукты. Может быть, в доме ничего не осталось на ужин и это единственный способ прокормить семью. Однако в то время я этого не понимал. Может быть, потому что никто это не обсуждал, и я думал: «Какого черта здесь происходит?»
А бывало, в Tesco устраивали какие-нибудь конкурсы на весь магазин по громкой связи объявляли номер, и, если повезет, можно было выиграть приз. Не знаю, как так получилось, но мама с Роном, видимо, кого-то знали в магазине, потому что довольно часто слышали свой номер и забирали выигрыш, но почему-то было очевидно, что все подстроено, и другие на них ворчали. Это было похоже на фарс и довольно унизительно, но опять же мне никто ничего не объяснял, поэтому все это сбивало меня с толку.
Нечто похожее произошло в школе Флора-Гарденс, когда нам задали нарисовать картинку и на следующий день принести в класс. Один из братьев мамы кажется, дядя Барри нарисовал что-то крутое и сказал: «На вот диржи завтра пакажешь», но когда на следующий день я принес это в класс, учитель сразу же все просек. Барри, конечно, не художник и рисовальщик, но мне было до него далеко. По прошествии лет могу сказать, что из-за этой ситуации мне стало стыдно, но в то время я считал себя чуть хуже остальных детишек в классе.
Дома было то же самое. Я всегда был на вторых ролях, меня вечно задвигали, а мама всячески пыталась сделать так, чтобы Рон был счастлив. Складывалось ощущение, что я с ним соревнуюсь с отчимом за то, чтобы удостоиться внимания матери, но я заведомо знал, что мне не выиграть. Я не говорю, что мама наслаждалась властью и положением, но иногда казалось, что происходит именно так. Ребенком не воспринимаешь родную мать так же, как окружающие. Тебе и в голову не приходит, что у нее скверный характер и она просто может творить какую-нибудь херню и косячить, как и все. Поэтому, когда начинаешь понимать что к чему, справиться с этим довольно сложно.
Лишь совсем недавно я начал видеть в ней, как и другие, человека, а не просто маму. Мне бы хотелось знать, что ею двигало и каким было ее детство, но вряд ли она знает, с чего начать, если вдруг зайдет разговор. Я несколько раз пытался начать эту беседу, когда мы все еще общались, но мама очень быстро соскакивала. Если я пытался спросить ее о том, какими родителями были для нее мои бабушка с дедушкой, казалось, ей становилось жутко некомфортно, как будто произошло что-то плохое. Но согласись, если бы все было хорошо, она бы, наверное, с радостью рассказала? Однако в случае с мамой ничего неизвестно.
Она говорила: «Не забудь перед выходом на улицу задницу вытереть и надеть чистые трусы а то вдруг что-нибудь случится. Не хочу, чтобы врачи потом думали, что у тебя мать нерадивая». И казалось, ее беспокоило только это не то, что ты попал в неприятность и «в порядке ли ты, сынок?», а главное, чтобы жопа была чистой, и не дай бог кто-нибудь подумает, что меня плохо воспитали. Главное не выглядеть несуразной матерью.
Во многом это связано с классическим английским менталитетом: «А что подумают соседи?» Но я всегда отвечал: «Да кого ебет, что они подумают?!» Тем не менее так воспитывался весь британский рабочий класс, и тебе постоянно промывали мозги, объясняя, что ты перед всеми должен извиняться за то, что живешь в этом дерьме. «Просто заткнись и живи с этим, пусть богатые будут богатыми, а бедняки бедняками. Генрих XVIII живет в замке, а все остальные ползают в своих крошечных грязных бараках».