Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Мертвела душа у Клиффорда, мертвела и у Конни.
И в ее душе поселились страх, и пустота, и равнодушие ко всему на свете. Когда Клиффорд бывал в духе, он все еще блистал великолепием мысли и слова, уверенно строил планы. Как тогда в лесу он предложил ей родить, чтобы у Рагби появился наследник. Но уже на следующий день все его красноречивые доводы увяли, точно палые листья, иссохли, обратились в прах, в ничто, в пустоту, их словно ветром унесло. Не питались эти слова соками подлинной жизни, не таилась в них молодая сила, потому и увяли вмиг. А жизнь, заключенная в сонмищах палых листьев, бесплодна.
Она виделась Конни во всем. Шахтеры Тивершолла поговаривали о забастовке, и Конни казалось, что это вовсе не демонстрация силы, а исподволь вызревавшая боль кровоподтек со времен войны, достигший поверхности, и как следствие боли смуты, недовольства. Глубоко-глубоко угнездилась эта причиненная войной, бесчеловечной и беззаконной, боль. Сколько лет пройдет, прежде чем сойдет с души и тела человечества этот кровоподтек, разгонит его кровь новых поколений. Но не обойтись и без новой надежды.
Бедняжка Конни! За годы в Рагби и ее душу поразил страх: вдруг омертвеет и она. Мужнина «жизнь разума» и ее собственная мало-помалу теряли содержание и смысл. Вся их совместная жизнь, если верить разглагольствованиям Клиффорда, строилась на прочной, проверенной годами близости. Но выпадали дни, когда ничего, кроме беспредельной пустоты, Конни не чувствовала. Многословие, одно многословие. Подлинной в ее жизни была лишь пустота под покровом лживых, неискренних слов.
Клиффорд преуспевал уломал-таки Вертихвостку Удачу! Без пяти минут знаменитость. Книги уже приносили немалый доход. Повсюду его фотографии. В одной галерее выставлялся его скульптурный портрет, портреты живописные в двух других. Из всех новомодных писательских голосов его голос был самым громким. С помощью почти сверхъестественного чутья лет за пять он стал самым известным из молодых «блестящих» умов. Конни, правда, не очень-то понимала, откуда взялся блеск. В уме, конечно, Клиффорду не откажешь. Чуть насмешливо он раскладывал по полочкам человеческие черты, привычки, побуждения, а в конце концов разносил все в пух и прах. Так щенок игриво выхватит поначалу клочок диванной обивки, а потом, глядишь, от дивана рожки да ножки. Разница в том, что у щенка все выходит по детскому недомыслию, а у Клиффорда по непонятной, прямо стариковски твердолобой чванливости. Какая-то роковая, мертвящая пустота. Мысль эта далеким, но навязчивым эхом прилетала к Конни из глубины души. Все суть пустота и мертвечина. И Клиффорд еще этим щеголяет. Да, щеголяет! Именно щеголяет.
Микаэлис задумал пьесу и в главном герое вывел Клиффорда. Он уже набросал сюжет и написал первый акт. Да, Микаэлис еще больше Клиффорда поднаторел в искусстве щеголять пустотой. У обоих мужчин, лишенных сильных чувств, только и осталась страстишка повыгоднее показать себя, покрасоваться. А страстью (даже в постели) обделены оба.
Микаэлис отнюдь не гнался за деньгами. Не ставил это во главу угла и Клиффорд. Хотя и не упускал случая заработать, ведь деньги это знак Удачи! А Удача, Успех цель как одного, так и другого. И оба тщились показать себя, блеснуть, хоть на минуту стать «властителями дум» толпы.
Удивительно Как продажные девки, завлекали они Удачу! Но Конни не участвовала в этом, ей неведом был их сладострастный трепет. Ведь даже заигрывание с Удачей попахивало мертвечиной. Не сосчитать, сколько раз Микаэлис и Клиффорд бесстыдно предлагали себя Вертихвостке Удаче. И тем не менее все их потуги тщета и пустота.
О пьесе Микаэлис сообщил Клиффорду в письме. Конни, конечно же, знала о ней намного раньше. Ах, как встрепенулся Клиффорд. Вот еще раз он предстанет во всем блеске чьими-то стараниями и к своей выгоде. И он пригласил Микаэлиса в Рагби читать первый акт.
Микаэлис не заставил себя ждать. Стояло лето, и он явился в светлом костюме, в белых замшевых перчатках, с очень красивыми лиловыми орхидеями для Конни.
Чтение первого акта прошло с большим успехом. Даже Конни была взволнована до глубины своего естества (если от него хоть что-нибудь осталось). А сам Микаэлис был великолепен он просто трепетал, сознавая, что заставляет трепетать других, казался Конни даже красивым. Она вновь узрела в его чертах извечное смирение древней расы, которую более уже ничем не огорчить, не разочаровать, расы, чье осквернение обернулось ее чистотой. Ведь в рьяной, неукротимо-похотливой тяге к своевольной Удаче Микаэлис был искренен и чист. Столь же искренне и чисто запечатлевает африканская маска слоновой кости самые грязные и мерзкие черты.
И объясним его трепет, когда под его чары подпали и Клиффорд, и Конни: то был, пожалуй, наивысший триумф в его жизни. Да, он победил, он влюбил в себя супругов. Даже Клиффорда, пусть и ненадолго. Именно влюбил в себя!
Зато назавтра к утру он просто извелся: дерганый, истерзанный сомнениями, руки и в карманах брюк не находят покоя. Конни не пришла к нему ночью И где ее сейчас искать, он не знал. Кокетка! Так испортила ему праздник!
Он поднялся к ней в гостиную. Она знала, что он придет. Не укрылась от нее и его тревога. Он спросил, что она думает о его пьесе, нравится ли? Как воздух нужна ему похвала, она подстегивала его жалкую, слабенькую страсть, которая, однако, неизмеримо сильнее любого плотского удовольствия. И Конни не жалела восторженных слов, в глубине души зная, что и ее слова мертвы!
Послушай! вдруг решился он. Почему бы нам не зажить честно и чисто? Почему б нам не пожениться?
Но я замужем! изумилась Конни, а омертвелая душа ее даже не встрепенулась.
Пустяки! Он согласится на развод, не сомневайся. Давай поженимся! Мне этого так хочется. Самое лучшее для меня завести семью и остепениться. Ведь у меня не жизнь, а черт-те что! Я прожигаю жизнь! Послушай, мы ведь созданы друг для друга! Просто идеальная пара! Ну давай поженимся. Скажи, что, ну что тебе мешает?
Конни все так же изумленно взирала на него, а на душе пустота. Как похожи все мужчины. Витают в облаках. Придумают что-нибудь и раз! вихрем устремляются ввысь, причем полагают, что и женщины должны следом воспарить.
Но я замужем, повторила она, и Клиффорда не брошу, сам понимаешь.
Но почему? Почему? воскликнул он. Через полгода он забудет о тебе, не заметит даже, что тебя нет рядом. Он вообще никого, кроме собственной персоны, не замечает. Ведь я вижу: тебе от него никакого толку. Он занят только собой.
Конни понимала, что Мик прав. К тому же она чуяла, что он сейчас и не стремится выставить себя благородным.
А разве не все мужчины заняты только собой? спросила она.
Да, пожалуй, в какой-то степени. Мужчина должен состояться, должен проявить себя. Но это еще не самое главное. А главное: будет ли женщине с ним хорошо? Способен ли он ее осчастливить? Если нет, то нечего такому и думать о женщине Он замолчал и, как гипнотизер, вперил в нее взгляд больших, чуть навыкате, карих глаз. Я же не сомневаюсь, что способен дать женщине все, что она ни попросит. Я в себе уверен.
А что именно ты способен дать? спросила Конни все с тем же изумлением, которое легко принять за восторг. А в душе по-прежнему пусто.
Да что угодно, черт побери! Что угодно! Завалю платьями, осыплю кольцами, серьгами, ожерельями; любой ночной клуб к ее услугам! С кем бы ни пожелала познакомиться пожалуйста! Захочет пусть прожигает жизнь или путешествует, и везде ей почет и уважение! Разве это мало, черт возьми!
Говорил он вдохновенно, почти ликуя; и Конни зачарованно все смотрела и смотрела на него, но душа безмолвствовала. Даже разум не внял радужным посулам. Даже в лице ничего не переменилось, ни один мускул не дрогнул, а раньше Конни бы загорелась. Сейчас же ее сковало какое-то бесчувствие нет, не «воспарить» ей вслед за Миком и его мечтой. Она лишь зачарованно-помертвело уставилась на него; правда, она почуяла за барьером слов мерзостный запашок Вертихвостки Удачи.