Монахи поочерёдно подходили к каждому из своих подопечных и задавали им вопросы. В зависимости от
ответа салазки или подвигались ближе к огню, или отодвигались подальше. У некоторых допрашиваемых ноги покрылись уже ужасными волдырями, а
у иных они уже почернели и дымились. А допрос продолжался, пся крев!
— И кто это придумал? — спросил я епископа, вдоволь насмотревшись на это зрелище.
— Я, ваше высокопреосвященство, — гордо ответил Кастро ещё раз чарующе улыбнувшись.
«Тебя бы, пьсяюка, я зажал в эту колодку за шею, лайдачей твоей харей вниз, чтобы она треснула, и ты раз и навсегда отучился улыбаться
таким образом», — подумал я про себя, а вслух похвалил:
— Хвалю за изобретательность. Действительно, у вас освобождается сразу пятнадцать следователей. А какова эффективность этого способа?
— Мы применяем его уже пятый месяц. За это время только шесть ведьм и два колдуна не сознались в своих деяниях.
«Это, судя по всему, были психически больные. Нормальный человек признает здесь всё, что было, и чего не было», — вновь подумал я и
спросил:
— И что же вы с ними решили?
— А что можно решить с такими людьми, которые не сознаются даже тогда, когда у них ноги обгорают до костей? Не иначе, как Князь Тьмы
помогает им перенести адские мучения. Это ещё больше усиливало их вину, уже доказанную показаниями свидетелей. Все они пошли на костёр.
— Пошли? С обгоревшими-то до костей ногами?
— Ну, я оговорился. Их отвезли.
— Получается, ваше преподобие, что по делам о колдовстве у вас оправданных не бывает?
— Разумеется, — самодовольно ответил епископ, но тут же спохватился, — Конечно, ваше высокопреосвященство, это относится только к тем, к
кому начали применять методы убеждения. До этого момента оправдания бывают. Сами понимаете, злоба людская и зависть не имеют границ.
Бывает, и наговаривают на невинных людей.
Я глянул на него. Его лицо было одухотворённым, глаза поблёскивали, и он с гордостью взирал на своё творение. А во дворе следователи-
многостаночники, пся крев, продолжали свою плодотворную деятельность во славу католической церкви. Что ни говори, а им тоже изрядно
доставалось от жара из канав. Всё-таки, у них вредная работа. Впору «спецмолоко» им выписывать. Двое из них уже откинули капюшоны своих
сутан, и по их тонзурам обильно стекал пот, заливая глаза и тяжелыми каплями падая на землю. Горят, бедолаги, на работе, язви их в дышло!
Надо подать идею, чтобы послушники время от времени вытирали им пот со лба, как хирургам. А что? Они, в своём роде, тоже хирурги. Пьсяки! Я
кивнул, и мы с Кастро пошли дальше, а вдогонку нам нёсся несмолкаемый гомон.
Мы прошли ещё по нескольким лестницам и коридорам и, спустившись куда-то глубоко вниз, оказались на восьмиугольной площадке, освещенной
факелами. На ней дежурили два стражника. Широкая винтовая лестница, по которой мы спустились, уходила куда-то ещё глубже. В каждой грани
этой восьмигранной призмы находилась массивная дверь, обитая железом. Кастро подошел к одной из них, на ней охрой было написано 12.
— А что сейчас происходит в других? — поинтересовался я.
— Допрашивают еретиков.
— Заглянем.
— Как пожелаете, — пожал плечами Кастро и указал стражнику на соседнюю дверь, номер 11.
Тот быстро отворил дверь, и мы вошли в камеру, имеющую в плане вид трапеции.