Если, конечно, они не заняты с вашими следователями.
Кастро раскрыл большой журнал в переплёте из желтой кожи, просмотрел две последние страницы и сказал:
— Нет. Сейчас они свободны и находятся в своих камерах.
— Прекрасно! Не будем откладывать дело в долгий ящик. Бьюсь об заклад, ваше преподобие, что к концу дня трое из них дадут согласие на
отречение. Принимаете?
— К сожалению, ваше высокопреосвященство, — проскрипел Кастро, — устав нашего ордена запрещает нам биться об заклад. Но мне было бы весьма
интересно увидеть результаты вашей работы с такими упорными еретиками. Куда их вам доставить? Вы намерены допросить их здесь?
— Нет. Зачем же я буду занимать ваш кабинет и отрывать вас от дела. Распорядитесь доставить их в обычную камеру для допросов.
— Хорошо. Вам понадобятся помощники?
— Ни к чему. Достаточно будет одного писаря для ведения протокола. Пришлите его в ту камеру, куда вы меня сейчас отведёте.
— Тогда, прошу, — епископ широким жестом показал на дверь.
— Кстати, ваше преподобие, а что это за звуки мешали нам во всё время нашей беседы?
Многоголосый гомон, который я услышал, подъезжая к замку, пробивался даже через плотно закрытое окно кабинета епископа. Кастро прислушался
и первый раз улыбнулся. Лучше бы он держал свою улыбку при себе!
— Это идёт допрос колдунов и ведьм, — ответил он.
— Всех скопом? — удивился я.
— Нет. Только восемнадцати. Больше там не помещается.
— Где это, там?
— Во дворе, где мы оборудовали место для их допроса. Это экономит время и позволяет одному следователю работать сразу с шестью
подследственными.
— Интересно придумано! Покажете?
— С удовольствием!
Кастро ещё раз улыбнулся своей «замечательной» улыбкой, от которой у меня противно зашевелился желчный пузырь. Мы с ним прошли по мрачным
коридорам, спустились по узкой и крутой лестнице и вышли в треугольный двор. Зрелище, которое нам предстало, было достойно пера великого
Данте.
По периметру двора, на расстоянии трёх метров от стены, были выкопаны канавы около метра шириной. Канавы были заполнены тлеющими углями.
Внутри этого огненного треугольника ходил по пояс голый, в одном фартуке из грубой кожи, монах и мехами раздувал угли. А со стороны стен
вдоль этих канав, на деревянных салазках, были широкими ремнями пристёгнуты люди, по шесть вдоль каждой канавы. Их босые ноги были зажаты в
колодки и обращены в сторону канав с углями. Салазки перемещались по специальным полозьям. Одни стояли подальше от канав, другие — ближе; а
некоторые так близко, что ноги торчали прямо над огнём. Дальнюю от огня часть салазок можно было приподнять с помощью специального
приспособления. Таким образом, ноги человека, закреплённого на салазках, можно было опустить к самым углям и даже погрузить в них.
Там были и мужчины и женщины всех возрастов, начиная лет с десяти до глубоких стариков и старух. Все они «шумели». Кто просто рыдал, кто
стонал, кто вопил, кто верещал или визжал, а кто и просто выл звериным воем. Но все они, без исключения, корчились от невыносимой боли. А
вдоль стен спокойно ходили три монаха в зелёных сутанах ордена святого Себастьяна (по одному вдоль каждой стены). Их сопровождали по два
писаря в желтых одеяниях послушников. Монахи поочерёдно подходили к каждому из своих подопечных и задавали им вопросы.