Так звенит
на высоких оборотах мотор “мессера”. Мы не успеваем сообразить, в чем дело, как гремят пушечные очереди, и “Як” Волкова валится на левое
крыло. Он выравнивается, проваливается вниз и, ударившись шасси о землю, подпрыгнув пару раз, катится по полосе. Над аэродромом проносятся
две быстрые тени.
Ведомый комэска. Рустам Мараджабов, выпрыгивает на ходу из горящей машины, которую он умудрился посадить.
Его “Як” укатывается в конец полосы и там взрывается. “Як” Волкова стоит, развернувшись поперек полосы, кабина не открывается.
Переглянувшись, мы все бросаемся к нему. Мы еще не добежали до самолета, как над нами низко, с торжествующим ревом, проходят два “мессера”
с золотыми коронами на хвостах.
Но нам уже не до них. В правом борту “Яка” — ужасные пробоины. Открываем фонарь. Вся кабина залита кровью. Волков лежит лицом на приборной
доске, упершись лбом в бронестекло. Быстро отстегиваем ремни и осторожно вынимаем из кабины окровавленное тело. Весь правый бок разворочен,
руки практически нет. Машину он выравнивал и сажал левой. Пока мы возимся, подбегают санитары с носилками и командир полка.
— Живой?
— Вроде живой, — отвечаю я, — дышит.
— На машину и в Краснове! Мухой! — кричит Лосев санитарам.
— Я с ним поеду, товарищ полковник.
— Давай, Андрей, ты их там всех знаешь, проследи, чтобы прямо с колес — на стол.
— Только бы живым довезти, у Гучкина — руки золотые.
— Я его лично спиртом по уши залью, если Володю спасет. Давай, Андрей, давай! Только не задерживайся там. В двенадцать — вылет, а
эскадрилью вести некому.
Через пару минут наша “санитарка” на предельной скорости мчится в сторону Краснова. Я смотрю на бледное лицо Волкова, и меня не оставляет
впечатление, что жизнь стремительно вытекает из этого сильного замечательного человека. Только бы довезти!
Словно навстречу нам на крыльцо школы выходит Ольга в своей окровавленной хирургической униформе.
— Оля! Быстрее, помогите, Волкова ранило!
— Володю? Где он? Куда ранило?
Санитары выносят из машины Волкова, и Ольга наклоняется над ним.
— О господи! И он еще жив?
Она хватает его за левую руку, нащупывая пульс, а сама кричит:
— Андрей Иванович! Срочно готовь резервный стол и кровь! Крови побольше!
Она поворачивается к санитарам.
— Несите его, бегом!
Она поворачивается ко мне, на глазах у нее слезы.
— Андрюша! Да что же они с вами делают?
— Оля! Не надо, успокойся, вытри слезы. Иди работай, спасайте его!
— Чем это его так?
— Снарядом. Прямо в кабине разорвался.
— Ой, мамоньки! Как же он долетел?
— Его над самой землей, при посадке подстрелили, сволочи.
— Ладно, Андрюша, я бегу. Начну я, а Костя освободится — поможет. Тут работы! Сделаем все, что сможем.
Ольга убегает, а я присаживаюсь на подножку машины и закуриваю, дожидаясь наших санитаров. Ловлю себя на том, что у меня дрожат руки и
ломаются спички.
Вернувшись на аэродром, первым делом захожу в штабную землянку.
— Ну, как с ним? — с тревогой в голосе спрашивает Лосев.
— Довезли живого.