Я понимаю, тяжело идти с такой вестью, но кому это сделать, кроме тебя?
Сергей, что ни говори, прав: идти надо. Нельзя оттягивать это дело до бесконечности. Договариваюсь с Волковым и Жучковым и отправляюсь в
госпиталь.
Оказывается, Ольга уже все знает. Начальник штаба дивизии звонил в госпиталь в тот же день и сообщил ей о гибели отца. К моему удивлению,
она восприняла эту весть не то чтобы спокойно, но без того, чтобы она надолго выбила ее из колеи.
— А как иначе, Андрюша? Идет война, и мы — люди военные. Нам расслабляться нельзя.
Неожиданно она припадает к моему плечу и дает волю слезам. Я молчу, не утешаю — это не нужно, только поглаживаю ее волосы и плечи. Через
несколько минут Ольга успокаивается так же неожиданно, как и расплакалась.
— Что там у вас рассказывают, как он погиб?
— Зачем слушать, как рассказывают? Я сам все видел.
— Расскажи, — просит Ольга.
Приходится мне вновь восстанавливать все детали этого боя, этой страшной первой атаки штурмовиков.
Ольга вздыхает.
— Я маме письмо пишу, — показывает она на листок, что лежит на столе, — начала еще вчера, но не хотела заканчивать и отправлять, пока с
тобой не встречусь. Хорошо, что ты все это видел. Сейчас допишу, и надо бы еще что-нибудь добавить.
Ольга задумывается в нерешительности, и я предлагаю:
— Добавь, что долг свой солдатский он выполнил до конца и смертью своей сохранил десятки, да что там десятки, если по большому счету,
тысячи жизней. И добавь, — это хоть какое-то утешение, хотя и слабое, конечно, — что смерть его была легкой, мгновенной. Многие из нас
позавидуют такой смерти. Гораздо тяжелее падать последние несколько минут своей жизни в горящей неуправляемой машине. А тут мгновенный
взрыв, и все.
Ольга смотрит на меня, потом протягивает листок.
— Напиши все сам: и как он погиб, и то, что ты сейчас сказал, у меня так не получится, — просит она.
Ее глаза просят меня: “Помоги мне, я не в состоянии описать его смерть”.
Делать нечего, беру листок и присаживаюсь к столу.
Ольга вздыхает.
— Больше всего мама будет переживать, что даже могилы , у него нет.
Я отрываюсь от письма.
— Что ж, это удел многих летчиков. Когда Белыничи освободят, там поставят памятник летчикам, погибшим при штурме этой базы. Их там много
осталось, и ни у кого из них нет могил. Фамилия Ивана Тимофеевича будет там первой.
— Почему первой?
— По традиции. На братских могилах списки пишут в порядке воинских званий. А генерал погиб там только один — он.
— И это напиши, — просит Ольга, — мама сюда обязательно приедет, когда будет можно.
В дверь кто-то деликатно стучит.
— Войдите! — отзывается Ольга.
В комнату входит Гучкин, сразу заполняя собой все свободное пространство.
— Не помешал?
— Отнюдь, — отвечаю я, заканчивая письмо словами: “С искренним уважением и соболезнованиями, Андрей Злобин”.
— Прочитай, — говорю я Ольге.
— Не буду, — качает она головой и сворачивает треугольник.
— Я смотрю, вас можно поздравить, Андрей Алексеевич. Вы теперь — капитан!
— Бери выше, уважаемый.