— Все на месте, все под руками, как у нас в операционной.
— Да ты хоть что-то там поняла?
— Андрюша, ты забываешь, что я — дочь летчика. Только я на твоем самолете все равно бы не полетела.
— Почему?
— Страшно. Он такой маленький, тоненький, его любая пуля насквозь пробьет. Мотор такой большой и ревет так громко, трясется, наверное, чуть
ли не у тебя на коленях. Ну, и сидеть слишком жестко.
Я смеюсь.
— Так мы же на парашютах сидим.
— А! А я думала, прямо так. За два часа мозоли кровавые на заднице заработаешь.
Из штаба возвращается Волков.
— Готовность к четырнадцати часам. Будем сопровождать “пешек”. Баранову и Мидодашвили через час вылет на разведку.
Оля спрашивает меня тихонько:
— Это что значит?
— Это значит, что до половины второго я свободен.
— Пойдем. Я тут, когда сюда шла, хорошее место разведала.
Место оказалось лесной поляной в двухстах метрах от стоянок. На краю поляны стоит копна сена, а в лесу ласково журчит ручей…
Мы лежим на мягком сене, глядя в голубое небо с редкими облаками. Стрекочут кузнечики, щебечут птицы и журчит ручей. Можно подумать, что
нет никакой войны и лежит в копне сена беззаботная влюбленная парочка, вполне довольная жизнью.
Только резкий запах авиационного бензина, которым благоухает мой комбинезон, иногда прорывается сквозь аромат сена и напоминает о суровой
действительности.
Но Оля не замечает этого или не обращает внимания. Она смотрит в небо, и мысли ее где-то далеко-далеко. Внезапно с северо-запада доносится
гул авиационных моторов. Оля вздрагивает и напрягается.
— Это наши, — успокаиваю я и прислушиваюсь. — “Колышки” на работу пошли.
И точно, через пару минут низко над нами проходят три девятки штурмовиков. Оля провожает их странным взглядом затравленного зверька.
— А почему — “колышки”? — спрашивает она.
— Это штурмовики “Ил-2” из дивизии, которой командует Иван Тимофеевич.
— Он тоже здесь?
— Немного подальше, в Гродзянке.
Оля замолкает, а я, вспомнив ее испуг при звуке моторов, спрашиваю:
— Досталось вам при отступлении?
Оля прячет лицо на моей груди и разражается плачем. Немного успокоившись, она рассказывает:
—Я не представляла, что это может быть так страшно, когда над головой постоянно гудят самолеты. Чужие самолеты, с крестами на крыльях. Весь
день бомбы, пули, снаряды… Мы едем, а они гоняются за каждой машиной. Вся дорога до Бобруйска — это сплошной гул моторов, вой бомб и свист
пуль. Вдоль дороги — сгоревшие машины и убитые, много убитых. Хоронить некому и некогда. Прыгаешь в кювет и падаешь на мертвое тело. Я всю
дорогу тряслась и ревела как маленькая. Успокаивалась только со скальпелем в руке, у операционного стола.
А однажды я и у стола не могла успокоиться. В этот день мы увидели наш самолет. Это был такой же точно, как твой. Я еще в Москве его
запомнила. Только у него не было молний и головы лося. Но я не знала, что у вас такие рисунки, и мне показалось, что это именно ты прилетел
ко мне на помощь, и обрадовалась. Даже закричала: “Дай им, Андрей! Дай как следует!” И он дал. Но он был один, а их — пять. Одного он сбил,
другого поджег, и тот улетел.