Снаряды ложатся в кабину штурмана, центроплан и левый мотор. “Хейнкель”
загорается и освобождается от бомб.
Мы проходим над ними и разворачиваемся для второго захода. Но он уже не нужен. Кто-то падает, кто-то удирает. Лосев ведет нас на следующую
группу. Опять “Хейнкели”. Эти, наученные горьким опытом, не шарахаются, а, наоборот, уплотняют боевой порядок и встречают нас огнем.
Отработанным маневром отваливаем, расходимся в разные стороны и снова атакуем. Все. Эти тоже не выдерживают и, не дожидаясь наших трасс,
сбрасывают бомбы и уходят со снижением.
Бомбы падают куда попало: в поле, в лес. Несколько бомб попало в деревню. Наверное, жители этой деревни будут потом говорить, что в первый
день войны немцы налетели огромными силами, чтобы разбомбить их скотный двор. Я не буду этого оспаривать. По-своему они будут правы.
Так же и через пятьдесят лет трудно будет спорить и разубеждать наших ребят, раненных нашими же снарядами в Афгане. Они будут говорить, что
их расстреливали специально, чтобы они не попали в плен. А “правозащитники” и профессиональные разоблачители ужасов советского строя будут
во весь голос и с пеной у рта озвучивать эту ересь с высоких трибун.
— “Сохатые”! Я — 65-й. Отставить преследование! Идем домой!
Как домой? Вон они, еще идут: девятка за девяткой, и конца им не видно. А, вон в чем дело. Высоко над нами стремительно проносятся хищные
остроносые тени. Это “тигры”, или “МиГи”. Часть из них сразу отсекает “мессеров” от нашей четвертой эскадрильи. Остальные, развернувшись,
обрушиваются на “Хейнкелей”.
С чистой совестью идем домой. И то — пора. Бензин в баках уже на исходе.
Встав в круг над аэродромом, замечаю, что на краю поля стоит одинокий “Як”. Возле него копошатся люди. Видимо, одного из наших подбили, он
вышел из боя и дотянул до дома.
На войне как на войне. Выясняется, что домой не вернулись трое. Двое из четвертой и один из первой эскадрильи. Вот и первые потери. Хотя,
возможно, они живы. Или выбросились с парашютом, или сели где-нибудь. Но при любом раскладе сегодня счет — в нашу пользу.
Заруливаю на стоянку и глушу мотор. Крошкин вскакивает на плоскость и помогает мне открыть фонарь. Отстегиваю ремни и снимаю шлемофон,
подставляя разгоряченное лицо утреннему ветерку.
— Ну, как? — нетерпеливо спрашивает техник.
— Сделали мы их, Ваня! Крепко сделали. — Я вылезаю на плоскость и закуриваю.
— Ну а они? Как они?
— Ничего, крепкие, но горят и удирают нормально. Главное, много их, очень много! Но досюда они не дойдут. Там сейчас “тигры” работают.
Спрыгиваю на землю и обхожу “Як” кругом, внимательно его осматривая. Повреждений нет, от мотора тянет жаром, стволы пушки и пулеметов
закоптились.
— Давай, друг, заправляй машину, заряжай оружие. Скоро снова пойдем.
— Передохнуть бы вам надо.
— Передыхать теперь после войны будем.
От своих самолетов тянутся летчики. Они возбуждены боем, глаза еще горят, кое-кого даже дрожь бьет. Один прикурить никак не может, ломает
одну спичку за другой. Волков быстро проводит разбор полетов и убегает в штаб, а мы присаживаемся в тени деревьев. Все молчат, только дышат
все еще тяжело, сплевывают и посматривают на запад. Говорить, в принципе, не о чем.
Через полчаса приходит Волков.