Раз в неделю приходит “большой начальник”. Он, с помощью наших охранников, отбирает наиболее ослабевших которых куда-то уводят. Я уже знаю:
их переводят в дробильщики. В нашу же команду почти сразу после этого приводят пополнение: человек двадцать пять — тридцать. Они выглядят
покрепче, чем мы, но уже не годятся для тяжелой работы отбойщиков.
Дни тянутся за днями, недели за неделями, все полные тяжелого труда и безысходности. Я уже забыл, что я — хроноагент из команды Магистра
Альфа. Я забыл про Лену, про Андрея с Катрин. Я — каторжник Гу, обреченный до конца дней своих работать в этих каменоломнях. А о том, что
конец этот не за горами, напоминают клубы черного дыма, которые время от времени поднимаются со стороны крематория. И что характерно, я
смотрю на этот дым без всякого ужаса, а даже с надеждой на скорое избавление от страданий.
Я научился радоваться маленьким радостям: удалось улечься спать поближе к середине; клубень сегодня достался покрупнее; рыба менее тухлая;
охранник прозевал и дал лишнюю минуту погреться у костра; соседа разобрал страшный кашель, и он уступил мне свою сигарету и т.п.
Временами, правда, перед тем как заснуть, мне приходят в голову мысли: “А зачем я здесь? Что я должен сделать?” Но сон берет свое, а с утра
все эти мысли изгоняются жуткой безысходностью, которая меня окружает.
Но вот однажды среди рабочего дня приходит какой-то начальник. Он о чем-то говорит с нашими охранниками, и они отсчитывают двадцать человек
вместе со мной. Нас гонят в сторону крематория. Дойдя до обрыва, я вижу, что крематорий не дымит.
“Что бы это значило?” — мелькает мысль.
Мы спускаемся вниз и, дойдя до ворот крематория, идем вдоль него. Компания наша приободряется. Идущий рядом со мной Ко шепчет;
— Повезло, хоть немного в тепле поработаем!
Я все еще ничего не могу понять. Мы доходим почти до конца здания. Оно заканчивается над обрывом, над краем которого слегка возвышается
куча пепла.
Нам раздают скребки и метлы и объясняют задачу. У крематория засорился конвейер. Его надо очистить. Но крематорий нельзя остужать сильно и
надолго (непрерывное производство!). Сейчас он остыл до температуры, при которой внутри можно работать. Но как только откроют люки, он
начнет остывать еще быстрее. Поэтому время работы очень ограничено. Всего десять минут. Мы должны следить за свистком. После свистка зажгут
факел и включат компрессор. Как только факел достигнет открытого люка, тот автоматически закроется. Поэтому если кто после свистка
замешкается, пусть пеняет на себя. Приготовились!
Мы с Ко стоим у самого крайнего люка. От него до конца крематория, уходящего в обрыв, метров шестьдесят-семьдесят. Меня осеняет мысль. Это
шанс! Люк открывается, и мы лезем в него.
— Ко! Это наш последний шанс!
— Какой еще шанс?
— Вырваться отсюда!
— Ты с ума сошел!
Мы уже внутри крематория. “Нормальная” для работы температура оказалась такой, что волосы потрескивают, а глаза, кажется, вот-вот лопнут от
жара. Легкие обжигает горячий воздух. Мне это живо напоминает жаровню с углями в застенке. Возле нас конвейер кончается, дальше идет
простая труба. Стоять можно только на четвереньках.
— Ко! Слушай меня! К чертям этот конвейер! Давай сразу туда! — показываю я в сторону трубы. — За десять минут мы ее проскочим и выберемся
отсюда.
— Ну а дальше что?
— А дальше то, что искать нас не будут! Подумают, что мы сгорели.