За столом сидит женщина лет тридцати с двумя детьми: девочкой десяти
лет и мальчиком лет семи. Все трое исхудалые и изможденные до крайности. Одеты в невообразимые лохмотья. Причем дети-то еще одеты почти по
сезону, а женщина явно не для конца октября. На ней выцветшее ситцевое платье и легкая, сильно потертая кофточка неопределенного цвета. Вот
и все. На ногах у всех троих — грубые самодельные лапти.
С одеждой резко контрастируют чистые, умытые лица и аккуратно причесанные волосы девочки и женщины. Мальчик стрижен “под горшок”.
Детишки с аппетитом хлебают борщ, а женщина, хотя перед ней тоже стоит большая миска, не ест, смотрит на детей, на нас и робко, недоверчиво
улыбается. На лице ее можно прочесть целую гамму чувств: тут и смертельная усталость, и гордость за хорошо сделанное дело, и неверие, что
все уже кончилось. Серые глаза, которые, кажется, одни только и остались на исхудалом птичьем лице, светятся внутренней энергией,
неожиданной в такой маленькой хрупкой женщине. Эти глаза притягивают как магнит и заставляют снова и снова смотреть в них.
— Кто такие? — тихо спрашиваю я.
— Беженцы, — так же тихо отвечает мне Мараджабов. — Это жена командира погранзаставы. Муж погиб в первые же часы войны. А она шла с детьми
от самой границы. Шли по ночам. Не заметили, как миновали линию фронта. Сегодня их патруль в стогу сена обнаружил. До сих пор не верит, что
до своих добрались.
— От самой границы шли?!
— Ну да.
Я еще раз смотрю на эту женщину с детьми, и перед глазами проходят аналогичные случаи: Алексей Маресьев; симоновские солдаты, тащившие свою
пушку по немецким тылам; Гельмут Шмидт. Но все это были сильные мужчины, солдаты. А здесь передо мной сидит маленькая женщина с двумя
детишками, сильная только своим духом и святой материнской любовью.
— Да вы ешьте, Наталья Анатольевна! — говорит повар. — И детям хватит, и вам. Не хватит, я еще добавлю, а сейчас еще и второе принесу. Мы
здесь не голодаем. Ешьте досыта!
Женщина неуверенно берет ложку, но, взглянув на детей, снова опускает ее. Она так привыкла за эти месяцы сначала накормить детей, а себе
потом что останется, у нее теперь это на всю жизнь.
Присаживаюсь рядом и заговариваю с ней. Узнаю, что она и ее муж — бывшие беспризорники, воспитывались в детдоме. Сейчас ей податься
совершенно некуда.
— Товарищ командир, — просит женщина, — можно нам у вас остаться? Я все умею делать: и стирать, и шить, и готовить, и раненых перевязывать.
Стрелять тоже могу.
Я смотрю на нее, перевожу взгляд на детей. Нет, хватит с меня Ольги и нашего ребенка.
— Наталья Анатольевна! Во-первых, я всего-навсего комэск и таких вопросов не решаю. А во-вторых, здесь женщине с детьми не место. Это
фронт. Завтра прорвутся немецкие танки, и опять для вас все сначала начнется. А вам поправляться надо, детей подлечить. Им учиться надо.
Выбирайтесь, голубушка, в тыл: на Волгу, на Урал.
— На Волгу, на Урал… — Женщина вновь закрывает глаза и качает головой.
Ее явно пугает этот неимоверно долгий путь. Словно его вновь надо будет преодолевать пешком, по ночам, прячась от немцев и побираясь на
хуторах.
— Да туда еще добраться надо, — тихо говорит она.
— Вот что, — говорю я и встаю. — Вижу, вы все равно есть не будете, пока дети не поедят.