Пилот “Нибелунга” далеко не новичок в воздушном бою! Но и я не подарок. “Нибелунг”, видимо, тоже понимает это.
Видит он и костер на краю аэродрома, видит и ждущего внизу Сергея. Он быстро оценивает обстановку, и решение его ошеломляет меня своей
неожиданностью.
Перевернувшись через крыло, он стремительно обрушивается на Сергея. Тот в очень невыгодной позиции и вынужден отвернуть. А я автоматически
повторяю маневр “мессера” и иду за ним в положении “вниз головой”. Наши машины несутся вниз по гигантской дуге. Но моя дуга круче. Вот я
нагоняю его, вот центральная марка прицела ложится на его капот, вот уползает вперед.
Мой “Як” вздрагивает от пушечной очереди, и “Нибелунг” номер “22” исполняет “Мир вашему дому”! Искусный летчик чудом выравнивает смертельно
раненную машину, открывает кабину, и в воздухе распускается купол парашюта. Ветер несет его прямо на наш аэродром. Ну, сейчас мы с ним
побеседуем! Я иду на посадку.
Выбравшись из кабины на плоскость, я освобождаюсь от парашюта и вижу, как по аэродрому два бойца из роты охраны под дулами винтовок ведут
немецкого летчика. Впереди выступает старшина Шмелев с “вальтером” в руке.
Впервые вижу сбитого мною фашиста. Высокий, сухощавый, в светло-сером комбинезоне, таком чистеньком и новеньком, что сердце радуется, когда
видишь обгоревшую штанину. Моя работа! У немца вытянутое бледное лицо, тонкие губы. Проходя мимо моего “Яка”, он замедляет шаг и
оглядывается на меня. С улыбкой смотрю я на поверженного врага. А он, смерив меня колючим взглядом серо-голубых глаз, презрительно
выпячивает нижнюю губу и брезгливо дивится. Ну нахал! Он ведь наверняка понял, кто стоит на крыле “Яка”. Можно подумать, что не я сбил его,
а наоборот. Боец толкает немца в спину стволом винтовки.
— Шнель, сволочь фашистская! Шнель!
Спрыгиваю на землю и иду в штаб. Немец стоит под охраной у входа в землянку. На его лице все то же презрительно-брезгливое выражение.
В штабе Лосев выражает мне свои восторги:
— Ай да Злобин! Ай да сукин сын! Уделал-таки волка! Вот спасибо! Дай-ка я тебя обниму от души. Готовь дырочку под Красное Знамя. Сколько
будет твое представление на Героя ходить, не знаю, а к Знамени я тебя с Николаевым сегодня же представлю. Комдив сказал, что лично повезет
это представление в штаб корпуса на тех, кто этих гадюк на землю спустит. А за тебя он вдвойне будет рад. Неравнодушен он к тебе.
— Настолько неравнодушен, — смеюсь я, — что твердо пообещал мне никогда майора не присваивать.
— А ты не переживай, срок придет, я сам ему твое представление между других подсуну, он и не заметит, подмахнет, — поддерживает Лосев
старую шутку. — А где Николаев? Где этот чертяка?
В этот момент в землянку входит широко улыбающийся Сергей. Командир также обнимает и поздравляет его. Потом вдруг становится серьезным.
— Давайте сюда этого геринговского подонка! Зря ты, Андрей, живым его оставил. Теперь придется с ним разговаривать, а я его видеть не могу!
Мы садимся возле стола, и в землянку вводят немца. Он останавливается посередине, расставив ноги и заложив руки за спину. Холодные колючие
глаза осматривают нас, и лицо его принимает надменное выражение.
Старшина кладет на стол пистолет и удостоверение пленного. Федоров берет удостоверение и читает по-немецки.
— Штандартенфюрер Йозеф Кребс.