Иобазатихлиопять,итолькоструйкидыма по-прежнемубежали из их безмолвных уст и поднимались, слабо змеясь, над их волосистыми
головами.
В передней раздался стук калош.
—Вот он! — шепнула Машурина.
Дверьслегкаприотворилась, ивотверстие просунуласьголова — но только не голова Нежданова.
То была круглая головка с черными, жесткими волосами, с широким морщинистым лбом, с карими, очень живыми глазками под густыми бровями, с
утиным, кверху вздернутым носом и маленьким розовым, забавно сложенным ртом. Головка эта осмотрелась, закивала, засмеялась — причем выказала
множество крошечных белыхзубков — ивошла в комнатувместесосвоим тщедушным туловищем, короткими ручками и немного кривыми, немного
хромыми ножками. И Машурина и Остродумов, как только увидали эту головку, оба выразили на лицах своих нечто вроде снисходительного
презрения, точнокаждый из них внутренно произнес: „А! этот!“ и не проронили ни единого слова, дажене пошевельнулись. Впрочем, оказанный ему
прием не только не смутил новопоявившегосягостя, но, кажется, доставилему некоторое удовлетворение.
—Что сие означает? — произнес он пискливым голоском. — Дуэт?Отчегоженетрио?Игдежеглавный тенор?
—ВыоНеждановелюбопытствуете, господин Паклин? — проговорил с серьезным видом Остродумов.
—Точно так, господин Остродумов: о нем.
—Он,вероятно,скороприбудет,господинПаклин.
—Это очень приятно слышать, господин Остродумов.
ХроменькийчеловекобратилсякМашуриной.Она сиделанасупившисьипродолжала, неспеша, попыхиватьиз папироски.
—Каквы поживаете, любезнейшая... любезнейшая. Ведь вот как это досадно! Всегда я забываю, как вас по имени и по отчеству!
Машурина пожала плечами.
—Исовсем это ненужнознать!Ваммояфамилия известна. Чего же больше! И что за вопрос: как вы поживаете? Разве вы не видите, что
я живу?
— Совершенно,совершенносправедливо! — воскликнул Паклин, раздувая ноздри и подергивая бровями, — не были бы вы живы — ваш покорный
слуга не имел бы удовольствия вас здесь видеть и беседовать с вами! Припишитемойвопрос застарелой дурнойпривычке. Воти насчет имени и
отчества... Знаете: как-тонеловко говоритьпрямо: Машурина! Мне, правда, известно, чтовы иподписьмамивашимииначене
подписываетесь, как Бонапарт! — тобишь:Машурина!Новсе-такив разговоре .