Он устремил его потом на Паклина, как бы ожидая,
что и тот последует примеру двух удалившихся людей; но Паклин, на лице которого с самого появления незнакомца засветиласьособенная сдержанная
улыбка, отошел в сторону и приютился в уголку. Тогда посетитель опустился на стул. Нежданов сел тоже.
— Моя фамилия — Сипягин, может быть, слыхали, — с горделивой скромностью начал посетитель.
Но прежде следует рассказать, каким образом Неждановвстретился с ним в театре.
По случаю приезда Садовского из Москвы давали пьесу Островского„Не в свои сани не садись“. Роль Русакова была, как известно, одной из
любимых ролей знаменитого актера. Перед обедом Нежданов зашел в кассу, где застал довольно много народу. Он собирался взять билет в партер;но
в ту минуту как он подходил к отверстию кассы, стоявшийзанимофицерзакричалкассиру, протягивая черезголовуНеждановатрирублевых
ассигнации: „Им (то есть Нежданову), вероятно, придется получать сдачу, а мне не надо; так вы дайте мне, пожалуйста, поскорей билет в первом
ряду... мне к спеху!“ — „Извините, господинофицер, — промолвилрезкимголосомНежданов, — я сам желаю взять билет в первом ряду“, — и тут
же бросил в окошко три рубля — весь свой наличный капитал. Кассирвыдал ему билет — ивечером Нежданов очутилсяв аристократическом отделении
Александринского театра.
Он был плохо одет, — без перчаток, в нечищеных сапогах,чувствовал себя смущенным и досадовал на, себя за самоеэто чувство. Возле него,
с правой стороны, — сидел усеянный звездами генерал; с левой — тот самый изящный мужчина, тайный советник Сипягин, появление которого два дня
спустя так взволновало Машурину и Остродумова.ГенерализредкавзглядывалнаНежданова, какна нечто неприличное, неожиданное и даже
оскорбительное; Сипягин, напротив, бросал на него хотя косвенные, но не враждебные взоры. Все лица, окружавшие Нежданова, казались,во-первых,
более особами, нежели лицами; во-вторыхони все очень хорошо знали друг друга и менялиськороткими разговорами, словами или даже простыми
восклицаниямии приветами — иные опять-таки через головуНежданова; а он сидел неподвижно и неловко в своемшироком,покойномкресле,
точнопариякакой. Горько, истыдно, и скверно было у него на душе; малонаслаждался онкомедией Островского и игрою Садовского.И
вдруг — о, чудо! — во время одного антракта сосед его с левойстороны— незвездоносныйгенерал, адругой, безвсякогознака отличия
на груди, — заговорил с ним учтиво имягко,с какой-то заискивавшей снисходительностью. Онзаговорило пьесе Островского, желая узнать
от Неждановакакот„одногоиз представителеймолодогопоколения“,какое было его мнение о ней? Изумленный, чуть неиспуганный,
Нежданов отвечал сперва отрывисто иодносложно.