Когда мы вышли в приемную, секретарь посмотрела на нас, но ничего не сказала.
О чем вы будете дальше говорить? с вызовом спросила Амелия. О своем геморрое?
Хватит! прикрикнул я, стараясь не устраивать сцен перед секретарем. Мы скоро уйдем.
Возвращаясь по коридору, я услышал цоканье высоких каблуков: к Амелии подошла секретарь.
Хочешь чашечку какао? спросила девушка.
Когда я зашел в конференц-зал, то услышал голос Шарлотты:
но мне было тридцать восемь лет, сказала она. Знаете, что пишут в карте пациентки, когда ей тридцать восемь? «Старородящая». Я переживала, что у ребенка обнаружат синдром Дауна, о несовершенном остеогенезе я и не слышала.
Вам не делали амниоцентез?
Амнио не сразу показывает, будет ли у плода несовершенный остеогенез. Такое исследование проводят, когда случаи встречались в семье. Но заболевание Уиллоу не передалось по наследству, а стало спонтанной мутацией.
Значит, до рождения Уиллоу вы не знали, что у нее будет НО? спросил Рамирес.
Мы узнали на втором УЗИ Шарлотты, когда стали видны переломы, ответил я. На этом мы закончили? Если вы не хотите браться за дело, уверен, мы можем найти
Помнишь тот необычный показатель на первом УЗИ? повернулась ко мне Шарлотта.
Какой показатель? спросил Рамирес.
Специалист УЗИ сказала, что рисунок мозга предельно четкий.
А он не может быть слишком четким, сказал я.
Рамирес и его коллега обменялись взглядами.
И что сказал ваш врач?
Ничего, пожала плечами Шарлотта. Никто не упомянул несовершенный остеогенез, пока мы не сделали УЗИ на двадцать седьмой неделе и не увидели все переломы.
Рамирес повернулся к Марин Гейтс.
Проверь, можно ли диагностировать заболевание на ранних стадиях беременности, велел он, потом снова посмотрел на Шарлотту. Вы могли бы предоставить свои медицинские документы? Нам нужно понять, есть ли основание для возбуждения иска
Я думал, у нас нет веской жалобы.
Возможно, есть, офицер ОКиф. Роберт Рамирес посмотрел на тебя так, словно пытался запомнить черты твоего лица. Только совершенно другая.
Марин
Двенадцать лет назад я еще училась на последнем курсе колледжа, никуда особенно не спешила, но как-то раз мы с мамой сели за кухонный стол и обстоятельно обо всем побеседовали (подробнее позже).
Я не знаю, кем хочу стать.
По иронии я и на тот момент была неизвестно кем. Я с пяти лет знала, что меня удочерили корректный термин для того, кто понятия не имеет о своем происхождении.
А чем бы ты хотела заниматься? спросила мама, сделав глоток черного кофе.
Я же пила кофе с молоком и сахаром одно из многочисленных различий между нами, ведущих к немым вопросам: а моя настоящая мать тоже любила кофе с молоком и сахаром? Была ли она голубоглазой, как и я, с высокими скулами, тоже левшой?
Я люблю читать, сказала я и закатила глаза. Какая глупость!
А еще ты любишь спорить. (Я усмехнулась.) Читать и спорить. Милая, просияла вдруг мама, ты обязана стать юристом.
Спустя девять лет я оказалась в кабинете гинеколога из-за плохих результатов в цитологическом мазке. Пока я ждала врача, перед глазами промелькнула жизнь, которой у меня не было, дети, рождение которых я откладывала на потом, ведь я с головой ушла в юридическую учебу и карьеру; мужчины, свидания с которыми я отменяла, желая доделать адвокатский отчет; загородный дом, который я не купила, потому что работала целыми днями и не успевала насладиться просторной тиковой верандой и видом на горы.
Давайте посмотрим медицинскую историю вашей семьи, сказал врач.
Я ответила стандартной фразой:
Меня удочерили. Я не знаю медицинскую историю своей семьи.
С результатами анализов все обошлось случилась лабораторная ошибка, но именно в тот день я решила начать поиски биологических родителей.
Знаю, о чем вы подумали: неужели я не счастлива в приемной семье? Ответ: счастлива. Поэтому до тридцати одного года я не занималась поисками. Я всегда была счастлива и благодарна, что выросла в этой семье, другой я не желала. И мне совсем не хотелось огорчать родителей такими новостями.
Всю свою жизнь я знала, что мои приемные родители мечтали об удочерении, и понимала, что биологические отец и мать отказались от меня. Мама отделалась банальной фразой, что мои настоящие родители были молоды и не готовы заводить семью. Разумом я все понимала, но в глубине души затаила обиду. Наверное, я хотела выяснить, почему меня бросили. Переговорив с приемными родителями мама все время плакала, но обещала помочь, я неторопливо взялась за поиски, на которые не решалась шесть месяцев.
Что значит быть приемным ребенком? Это как прочитать книгу, первые главы которой вырваны. Вам нравится сюжет и персонажи, но все равно тянет прочесть первую строку. Вы несете книгу обратно в магазин со словами, что там отсутствует первая глава, а вам отвечают, что продать целый экземпляр не могут. А что, если вы прочтете первую главу и поймете, что книга вам уже не нравится, и вы оставите ужасный отзыв на «Амазоне»? А что, если заденете чувства автора? Не лучше ли довольствоваться тем, что есть, и просто наслаждаться историей?
Архивы о приемных детях хранились в закрытом доступе, куда не могла проникнуть даже я, знавшая, за какие ниточки можно тянуть законным путем. Я с титаническими усилиями совершала каждый шаг в своих поисках, неудачи встречались чаще успехов. За первые три месяца я отдала частному детективу более шестисот долларов за слова, что он ничего не нашел. Я могла сделать то же самое бесплатно.
Но вот беда, моя работа то и дело мешала поискам.
Как только мы проводили семейство ОКиф из офиса, я повернулась к начальнику.
При чем тут архивы?! возмутилась я. Подобный иск идет вразрез с моими принципами.
Не думаешь ли ты, протянул Боб, что есть вероятность получить самую большую компенсацию за врачебную халатность и неправомерное рождение в штате Нью-Гэмпшир?
Это неизвестно
Он пожал плечами:
Все зависит от медицинской истории.
Иск о врачебной халатности при ведении беременности и, соответственно, неправомерном рождении подразумевает, что мать, зная о серьезном дефекте ребенка во время беременности, имела возможность сделать аборт. Бремя ответственности за последующую инвалидность ребенка ложится на акушера-гинеколога. С точки зрения истца, это случай врачебной халатности. Защита рассматривает такое дело с точки зрения морали: кто имеет право решать, какая именно инвалидность мешает человеку прожить свою жизнь?
Многие штаты запретили иски о неправомерном рождении. Штат Нью-Гэмпшир в их число не входил. Было несколько успешных тяжб родителей, чьи дети появились на свет с врожденной спинномозговой грыжей или кистозным фиброзом, а в одном из случаев рассматривали дело мальчика с отставанием в развитии и прикованного к инвалидному креслу из-за генетической мутации: заболевание не выявили заранее и не заметили в утробе матери. В Нью-Гэмпшире родители несли ответственность за заботу о детях-инвалидах всю их жизнь не только до восемнадцати лет, что являлось веской причиной требовать компенсации. Конечно, история Уиллоу ОКиф, в ее громоздких «ортопедических штанах», была печальной, однако девочка улыбалась и отвечала на вопросы. Когда ее отец вышел из конференц-зала, Боб решил пообщаться с ней. Она показалась ему милым и умным ребенком, который мог четко выражать свои мысли, а значит, процесс мог выйти куда более сложным для вынесения вердикта присяжными.
Если акушер-гинеколог Шарлотты ОКиф не проявила достаточного внимания, сказал Боб, тогда врача стоит привлечь к ответу, чтобы подобного не повторилось.