Скотт Вестерфельд - Самозванка стр 3.

 Летящие в лицо осколки?  смеется она.  Очень.

 Тогда мне тоже должно быть больно.

Присутствующие изумленно смотрят на меня как на контуженую. Но Рафи выглядит довольной. Ей нравится, если я создаю проблемы, хотя обычно это ее задача.

 Фрей права,  говорит она.  Мы должны быть одинаковы изнутри и снаружи.

Комната обретает резкость у меня в глазах стоят слезы. Так здорово, когда наши с Рафи мысли сходятся, пусть мы в конечном итоге и должны стать противоположностями.

 Изнутри и снаружи,  шепчу я.

Доктор Ортег качает головой.

 Я не вижу причин делать это без анестезии.

Потом он смотрит на Дону Оливер.

 Кроме одной это гениально,  произносит она.  Молодчина, Фрей.

Я улыбаюсь ей в полной уверенности: сегодня лучший день в моей жизни.

Меня даже не расстраивает тот факт, что она не спрашивает у нашего отца разрешения на то, чтобы причинить мне боль.

Ущерб

Спустя полчаса мы с Рафи сидим одни в нашей комнате, на ее кровати. Экран уолл-скрина[1] сестры переведен в режим зеркала, в котором виднеются наши отражения.

Свет приглушен из-за пульсации у меня в голове. Доктор Ортег трижды переделывал мой шрам, пока тот не стал похож на рубец Рафи.

До самого конца операции я не разрешала ему использовать медицинский спрей. Мне хотелось ощутить то же, что чувствовала моя сестра: острую резь разрываемой кожи, теплые струйки стекающей крови. Стоит нам прикоснуться к своим шрамам, как мы мгновенно вспомним одну и ту же боль.

 Мы выглядим потрясающе,  шепчет она.

Рафи всегда так отзывается о нашей внешности во множественном числе. Словно с моим упоминанием это не будет походить на хвастовство.

Быть может, так оно и есть. Ведь наша мама была красавицей от природы, единственной во всем городе. О чем отец постоянно твердит всем и каждому. По его словам, нам не понадобится операция, даже когда мы повзрослеем и постареем, можно лишь будет чуть-чуть подправить тут и там.

Однако сочетание в нашей внешности папиного сердитого взгляда и маминого ангельского личика мне всегда казалось негармоничным. А теперь еще этот шрам.

Как если бы у Красавицы и Чудовища родились дочери, которых они воспитали в дикой природе.

 Не знаю, красивы ли мы,  говорю я.  Но точно живы.

 Благодаря тебе. Я же только сидела и кричала.

Я оборачиваюсь к ней.

 Когда ты кричала?

 Все время.  Она опускает взгляд.  Просто негромко.

Для всех остальных моя сестра предстает в своем обычном обличье своевольной и самодовольной девушки. Но наедине со мной ее голос звучит тихо и серьезно.

 Разве тебе не страшно?  спрашивает она.

Я повторяю папины слова:

 Мятежники ненавидят нас только по одной причине: они завидуют тому, что он построил. А значит, они всего лишь мелкие людишки, которых даже не стоит бояться.

Рафи отрицательно качает головой:

 Я имела в виду другое. Разве тебе не страшно, что ты убила человека?

Сначала мне непонятно, что она имеет в виду. Слишком сильно все перемешалось в моей голове. Звук распарываемого ножом тела убийцы, застывший в воздухе вкус его крови.

 В это мгновение я не я.  Мои пальцы двигаются, будто перебирают команды виброножа.  Во мне говорит обучение, долгие часы тренировок.

Она берет меня за руку, успокаивая дергающиеся пальцы.

 Так бы сказала Ная. А что думаешь ты?

 Потрясающе,  чуть слышно произношу я.  За тебя, Рафи, я убью любого.

Она не сводит с меня глаз. Ее губы слабо шевелятся, выговаривая некое подобие слова: «Любого?»

У меня перехватывает дыхание. Не могу поверить, что она спрашивает о таком, пусть и практически беззвучно, чтобы ее не смогла засечь шпионская пыль. Потому что мне точно известно, о ком она говорит.

Я осмеливаюсь едва заметно кивнуть.

Даже его.

Наконец на ее лице появляется улыбка. Рафи отворачивается к зеркалу. На нас смотрят одинаковые лица с идентичными шрамами.

 Помнишь, когда мы были маленькими, нам говорили, что это игра? Будто существует только одна из нас? Тогда все это казалось нереальным.

Я киваю:

 Словно некая шутка, которую мы играем с остальным миром.

 Да, шутка. Но когда в тебя стреляют, уже не так смешно.

 Он промахнулся.

 Говори за себя,  она показывает на свой шрам.

 Рафи, это была не пуля. А всего лишь сопутствующий ущерб.

Она тянется ко мне и осторожно касается лба кончиками пальцев. Кожу пощипывает от медицинского спрея, а под ней в такт моему сердцебиению пульсирует тупая боль.

 А это что?

Я отворачиваюсь от нее, но Рафи по-прежнему там, в зеркале.

 Это не ущерб,  говорю я.  Просто я неизменная часть тебя.

Она сжимает мою руку, и я чувствую ту уверенность, которую испытывала в детстве. Что я не обычный расходный материал. Я нечто большее, чем двойник.

 Это не нормально,  шепчет она.  Вся эта таинственность. Люди растят детей не для того, чтобы те подставлялись под пули.

 Но я спасла тебя.

Рафи не знает, как же это прекрасно. Когда все годы тренировок, упорный труд и боль пронзают твое тело молнией.

Она отворачивается на миг.

 Однажды я тоже тебя спасу.

Самый мягкий предмет

Ная пытается нанести удар.

Она наступает на меня, удерживая в руках бо длинный бамбуковый посох с металлическими наконечниками. Это один из ее любимых видов оружия. Он вращается в ее руках, обдавая прохладным воздухом тренировочный зал.

С нападения прошел целый год, и за это время на нашу семью больше никто не покушался. Но меня все равно тренируют усерднее обычного.

В последнее время мне предоставляют только импровизированное оружие. Обычно я никуда не хожу без своего виброножа, однако Ная, видимо, хочет меня к чему-то подготовить.

Передо мной стоит оружейный стол, заваленный всяким хламом: хэндскрин[2], шарф, ваза с цветами, кочерга. Для защиты я должна выбрать что-то одно.

Кочерга не подойдет. Слишком банально. Чересчур тяжелая и неповоротливая, чтобы отразить удар вращающегося шеста.

Ваза разобьется, а я босиком. Нет уж, спасибо.

Шарф можно использовать как удавку, поймать или обездвижить оппонента. Но для этого придется подобраться ближе, а вращающийся бо длиннее меня.

Поэтому я хватаю планшет и швыряю его ребром в Наю.

На один восхитительный миг тот превращается в летящий мерцающий клинок, острый и смертельный. Я даже боюсь, что он ранит ее. Но вот один взмах бо и хэндскрин разлетается на множество мелких кусков небьющегося стекла.

Ная и бровью не ведет, когда ее осыпает градом осколков.

Тогда я беру вазу и опрокидываю на мат ее содержимое. Может быть, она поскользнется.

Но внутри воды не оказывается, только засохшие цветы. По полу разлетаются лепестки точно во время свадебной церемонии.

Наверное, я слишком мудрю. Как только она приближается ко мне, я хватаю

Хлоп!

Бо с силой обрушивается на мою руку, которую пронзает вспышка боли. В памяти вихрем проносятся уроки по анатомии: нервные окончания в руке, опутывающие хрупкие кости.

Лучший способ победить противника крупнее тебя сломать ему палец.

Зажав запястье, я падаю на колени.

 Твоя очередь.  Ная бросает мне посох.

Тот со стуком ударяется о пол. Боль разливается по руке и отдается в голове. Перед глазами пляшут красные искры.

 Вставай,  говорит она.  Даже если тебя ранили, бой не прекратится.

 Но мне кажется

 Вставай и борись,  со всей серьезностью повторяет она.

Последнее время все мои тренеры посходили с ума. Им прямо не терпится пустить мне кровь или что-то сломать. Вот только Ная впервые заставляет меня продолжать бой после такой сильной травмы.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, сжимая посох в левой руке.

 Начинай раскручивать оружие, Фрей.

Я беру шест сломанной рукой, и на мгновение боль застилает все мысли. А потом вспоминаю: вся сила бо исходит от руки, расположенной сзади, передняя лишь направляет его.

Я начинаю медленно вращать посох.