Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Пусть проспятся. Негоже русских богатырей во хмелю казнить.
— Я всегда поражался твоей справедливости, Володя, — преданно глядя князю в глаза, сказал Гапон.
— Спасибо, Гопа, — жеманно поправил воротник пижамы князь.
— Вовка, — проникновенно продолжил поп, дружески положив руку князю на плечо, — а давай их все‑таки прям сейчас казним. Куй, как говориться, пока горячо.
— Не, княжеское слово менять не могу.
— Даже для меня?
— Даже для тебя.
— Жаль, жаль, — сказал Гапон задумчиво. Но тут же повеселел:
— Знаешь, — сказал он, — не люблю я эти зрелища, честное слово. Можно, вы их без меня казните, а?
— А чего ж, конечно. Отдыхай.
— А точно казните?
— Ну я ж сказал!
— На рассвете?
— Обязательно.
Гапон благодарно пожал князю руку:
— Вот это я понимаю! Сказано, сделано! А я тогда пойду, посплю, устал я чего‑то от трудов государственных. Потом в баньку схожу. Потом, сам понимаешь, Алена у меня... К обеду только появлюсь, ладно?
— А чего ж, ступай, — разрешил князь, — Алена у тебя — ух! — князь сжал кулак, демонстрируя хилый бицепс. — Славная! Привет передавай от свата.
— Непременно, Вова, непременно, — заверил поп, — адью! — И, весело посвистывая, вышел вон.
...Влетев в свою поповскую избу, Гапон еще в сенях закричал призывно:
— Аленушка! Светик мой! Твой Гапончик пришел!
Огромная, на две головы выше его, мрачная бабища подбоченясь возникла в дверном проеме. Есть женщины в русских селеньях...
— Ну? — спросила она грозно.
— Аленушка, — с виноватой улыбкой сказал Гапон просительно, — собираться надо. Уезжаем мы.
— Куда это вдруг? — от презрительного прищура глаза Алены превратились в две синие щелки.
— Слушай меня, Аленушка, — зашептал Гапон, — наконец‑то пришло за батюшку твоего Соловушку отмщение. На рассвете Илюху, обидчика твоего, со двумя его сотоварищами лютой казнью Владимир казнит. А мы с тобой сейчас двинем к печенегам, обо всем об этом сообщим и к полудню с войском ихним уже и в Киев вступим. И стану я ханским на Руси наместником. Тогда и свадьбу сыграем. А?! Ловко я закрутил?!
Алена, онемев от возмущения, уставилась на Гапона. Наконец, взорвалась:
— Ах ты змей подколодный! Ах ты тать окаянная! Россию‑матушку продавать?! Да я тебя, гада!.. — И она выдернула из под полы свою девяностопудовую кочергу, с коей не расставалась даже в постели.
— Ты ж моя упрямица, ты ж моя непослушница, — принялся ласково приговаривать Гапон, отступая вглубь сеней. А там, в сенях, на тот случай все уж приготовлено было. В одну руку схватив с вешалки рушник, в другую — с полки бутыль с наклейкой «Хлороформ», он плеснул зелья на ткань и, подскочив вплотную к Алене, сунул ей рушник в лицо.
Бабища с грохотом рухнула на пол и захрапела, сотрясая звуком избу.
— Ничего, ничего, Аленушка, — приговаривал Гапон, корабельным канатом скручивая ей руки и ноги, — баба ты норовистая, что кобылка необъезженная... Вот стану наместником, свадьбу справим, тогда и полюбишь, тогда и послушной станешь. — Сказав это, он прощальным поцелуем осенил пухлые девичьи уста, а затем вогнал в них толстенный кляп из скомканной скатерти. — Ты тут полежи, отдохни, — сказал он на прощание безответному телу, — а я пока сбегаю с Черномором разберусь.
С этими словами поп поспешно выскочил из избы.