Алекс Миро - Свет далеких звезд стр 4.

Молчавший все это время Макартур наконец заговорил. Его лицо сияло, глаза задорно блестели, как в тот день, когда он появился в конторе.

 Терпение, дружище, скоро закончим. Я уже говорил, что так и не признался ей: «Я люблю тебя»,  с расстановкой, отделяя слова друг от друга, добавил старик.

Ничего не понимающий Билли озадаченно смотрел на него.

 Кукурузу считают одной из самых древних культур в мире, и любовь такая же древняя, как мир. Так вот мне, черт возьми, надо просто закончить фразу, нарисовать в кукурузе эти слова

Он повел комбайн полукругом, затем наискось и, наконец, по прямой. Осталась последняя буква. Она была такой же огромной, как и остальные, так что написать ее заняло у них добрых полчаса.

 Господи, Макартур, зачем вам столько земли понадобилось? Такие гигантские буквы! Зачем?!

 Знаешь, дружище, моя жена всегда была подслеповата. Вдруг ей с неба будет плохо видно?

Билли выскочил из кабины. Он бежал через размашистые буквы, вырезанные в самом сердце золотых полей. Бежал через «я» и через «люблю тебя». Он был уверен, что жена Макартура смотрит на них сверху, близоруко прищурив свои вишневые глаза, и заливисто смеется.

Это был тот самый день.

Билли добежал до своей машины, завел ее и помчался по пыльной дороге. В окнах дома Робин горел свет. Билли взбежал на крыльцо. На веранде стояли горшки с фиалками. Он дотронулся до розовых лепестков, вдохнул их запах.

«Вот дьявол, я же без цветов»,  подумал Билли и уже было развернулся, чтобы сбежать.

Но тут Робин открыла дверь.

Рождественская охота

Здесь выбирает не голова,

здесь выбирает сердце.

Аркадий и Борис Стругацкие

Свеин твердо знал, что Рождество в городе, куда этим летом он переехал с родителями, вот-вот наступит. Сквозь слезы, наполняющие глаза до краев и спускающиеся ручейками по щекам, за всей этой теплой соленой влагой, Свеин видел мерцающие точки праздничных огней. Яркие желтые лампочки, их так много, что и не сосчитать. Они растянуты между двухэтажными цветными домиками, которые ждут солнца бóльшую часть года. Дома из сказки, с зелеными наличниками на окнах, красными геранями за темными стеклами, острыми крышами, с уютными кофейнями и ароматными пекарнями на первых этажах. Дома, в каждом из которых есть печь, жаркая, с раскаленным нутром, спрятанным до поры за резной дверцей. На подоконниках, как маяк, всегда горит приглушенный абажуром свет лампы. Словно те, кто живет внутри, боятся утонуть в тоскливой мгле, исчезнуть без следа на границе земли и низко висящего неба.

Пряничный городок, затерянный далеко на севере. Городок, пропахший ледяным морем, продрогший от дыхания пронизывающего ветра, укрытый легким одеялом снега. Весь год он слышит лишь нескончаемую мелодию воды и шепот уходящего за горизонт темного леса. Он отчаянно пытается добавить красок в ледяное безмолвие, рассмеяться в лицо снегу, но тот все идет и идет равнодушно, безостановочно, неумолимо.

Лишь раз в год, в такой день, как сегодня, в канун Рождества, город просыпается. В ожидании праздника он взволнованно слушает нежный перезвон гирлянд, скрип саней, шелест ангельских крыльев на еловых ветвях. Подсвечники развешаны на дверях, расставлены на мощеных мостовых и скамейках, на которых никогда никто не сидит. Город превращается в зажженную свечу, приметную, кажется, с самого неба. И хотя до вечера еще далеко, все знают: когда наступит тьма, зажигать свет будет уже поздно. Стоит один раз пустить тьму на порог, и она уже не уйдет.

* * *

Свеин взял со стола пустую красную, украшенную белыми оленями, жестяную коробку из-под рождественского печенья. Он вытер рукавом слезы, открыл крышку и положил в нее сложенный пополам листок с желанием. Залез под кровать и засунул коробку далеко в угол, чтобы никто не потревожил ее до следующего Рождества. Сегодня он тоже зажег в доме свечи. Не дожидаясь, пока вернется мать, нарядил маленькую, с него ростом, ель, насадил на макушку многогранную колючую звезду из горного хрусталя. Она отражала весь свет, который могла найти, собирала его, преломляла, перемешивала и расплескивала во все стороны. Бесчисленные радужные искры рассыпались по книжному шкафу, пестрому лоскутному одеялу, креслу с небрежно накинутым на спинку шерстяным пледом, по висящим вдоль стен картинам без рам со строгими северными пейзажами, по остывшей кладке печи, которую раньше всегда разжигал отец.

Свеина клонило в сон. За окном, как обычно, неторопливо падал снег. Редкие прохожие несли свечи, миски с рождественским ужином, бумажные пакеты, из которых торчал еловый лапник. Но вдруг люди стали оборачиваться, ускорять шаг, женщина с ребенком на руках постучала в дверь дома напротив и попросила впустить ее. Издалека послышалось пение. Тонкие детские голоса выводили стройную мелодию:

Без конца и края снег идет,

Фрау Холле[1] на охоту нас ведет,

За лесом тьма за горизонт падёт,

И солнце новое для нас взойдет

Прислушиваясь к пению, Свеин сжал кулаки. Он почувствовал, как тело наполняется предвкушением чего-то особенного. Песня затягивала его.

Услышав эту песню,

Беги из дома прочь!

Что может быть чудесней

В рождественскую ночь

Свеин внезапно ощутил себя свободным и счастливым. Процессия приближалась, снег хрустел под десятками ног. Первой шла женщина: большие темные очки, собранные в строгий пучок волосы, черное пальто, легкие туфли на каблуках. «Настоящая училка»,  подумал Свеин. Он распахнул окно. В тот же миг женщина повернула голову и внимательно посмотрела на него. Свеин похолодел от страха. Песня не прекращалась, мелодия становилась быстрее, заманчивее.

И выйдет лес из берегов,

И почернеет небо,

Охотник отыскать готов

Тебя, где бы ты ни был

Свеин схватил отцовскую кофту, набросил ее на плечи. В ней он казался совсем маленьким, рукава болтались у колен. Распахнув настежь дверь и задохнувшись от холодного воздуха, Свеин выбежал на улицу. В конце процессии шла маленькая девочка в теплом домашнем халате и тапочках на босу ногу.

 Вы куда идете?  спросил Свеин, с каждым словом выпуская изо рта облачка пара.

 Охотиться,  ответила девочка в перерыве между куплетами.

 На кого?  не понял Свеин.

 Друг на друга.  И девочка снова запела, звонко и голосисто.

«Шутит, точно шутит»,  подумал Свеин.

Не переставая петь, процессия бодро шагала по улицам. Люди задергивали шторы, в окна высовывались дети, но родители хватали их, извивающихся, и тащили обратно в дом. Хлопали ставни, прохожие опускали глаза, пытаясь проскользнуть мимо. В город пришел вечер.

Расталкивая детей, Свеин протиснулся вперед. Теперь он шел рядом с высокой женщиной в черном пальто. Она была прекрасна.

 Куда мы идем?  осторожно поинтересовался он.

 Тебе уже ответили на этот вопрос.  Женщина даже не повернула к нему головы.

Свеин смутился.

 Сегодня ты загадал желание,  продолжала она.

 Откуда вы знаете?  испугался Свеин.

 Ты должен заслужить свое желание.

Она не ответила на его вопрос и будто говорила сама с собой, глядя на чернеющий лес, в сторону которого они направлялись.

 Как вас зовут?  спросил он.

 Фрау Холле, ты же знаешь, Свеин.

Она повернула к нему лицо, прикрытое темными очками и поднятым воротником. Ее кожа была белее снега. Свеин вздрогнул.

Дети подошли к лесу; между деревьями сгустилась непроглядная тьма. Тучи закрыли последние осколки синего неба, стало еще холоднее. Многие дети совсем замерзли, пара малышей оглядывалась назад и плакала. Песня прекратилась.

Покореженные, кривые деревья чернели впереди. Свеин присмотрелся. На стволах и на голых ветвях висели отвратительные маски. То ли звериные, то ли уродливые человечьи: лохматые, с клыками, вывернутыми наизнанку губами, одноглазые, с когтями, растущими оттуда, где подразумевалось быть лицу. Козлиные рога торчали в разные стороны, уши из кожи, разодранные и обвислые, трепетали на ветру.