Есина Наталья - Времена года стр 9.

 Ты?

Яна в нерешительности оглянулась за спиной никого.

«Сумасшедшая что ли?»

 Проходи, проходи!  старушка отъехала назад, пропуская Яну. Та поспешила ещё раз уточнить:

 Я из агентства

 Да подожди ты со своим агентством! Ты лучше послушай, как она играет!

 Кто?..

 Моя внученька,  старушка втянула в квартиру.

«А ручонка у неё цепкая».

 Вы Фролова Екатерина Архиповна?

 Архиповна, Архиповна старушка одной рукой ловко управляла коляской, а другой не переставала тащить Яну за собой по коридору.

Они вошли в просторную гостиную. Портьеры. Старинная мебель. Круглый стол с гобеленовой скатертью. Ваза с засушенным физалисом.

«Добро пожаловать в советское прошлое»,  подумала Яна. Екатерина Архиповна указала рукой на старомодный телевизор с выпуклым чёрным экраном:

 Смотри, смотри, как она играет!

 Кто играет?

 Моя внученька.

Яна хотела сказать, что телевизор выключен, но решила подыграть старухе:

 А-а. Хорошо играет.

 Да? Ты тоже восхищена?

«Ещё как»,  Яна уже понимала, что работать с такой клиенткой будет непросто.

Екатерина Архиповна закрыла глаза, закачала руками и замурлыкала себе под нос невнятную, но смутно знакомую мелодию. Потом резко остановилась и в упор посмотрела на Яну:

 Весьма польщена, что в вашем агентстве, милочка, работают любители классической музыки. Идёмте на кухню: буду поить вас чаем!  экзальтированная старушка покатила прочь из комнаты. Яне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Они пили душистый чай с мелиссой и ели воздушные пирожные. Екатерина Архиповна внимательно слушала Яну, пока та объясняла, что пришла по поручению своего начальника узнать, не собирается ли кто в этом доме продавать квартиру.

Старушка отрицательно закачала головой:

 Нет, нет, что вы, милочка: у нас никто ничего не продаёт. Тем более, я: в этой квартире мы ещё с покойным мужем жили, двоих сыновей вырастили, внука и Екатерина Архиповна резко замолчала, достала из кармана платья крошечный платочек. Вытерла внезапно покрасневшие глаза, высморкалась и запричитала:  Внучек мой, Богдаша.

Яна поняла, что зря теряет время:

«Пора сматываться. Тут сделкой не пахнет»,  сославшись на занятость, она поблагодарила Екатерину Архиповну за чай. Та взяла с Яны честное слово, что она в самое ближайшее время заглянет снова.

Вернувшись в агентство, Яна изложила Панкратову суть разговора с Фроловой:

 Скорее всего, произошло недоразумение: в их подъезде вообще ни одна квартира не продаётся. А насчёт Фроловой: вы уверены, что её сын приходил к нам с ведома матери? Она точно не собирается продавать свою трёшку.

Вадим Александрович уклончиво ответил:

 Это мы ещё посмотрим.

Его реакция показалась Яне странной, но она решила не заморачиваться: «Надеюсь, это был мой первый и последний визит к той старушке».

Вечером на корпоративе, в компании подвыпивших коллег, Яна чувствовала себя белой вороной: песен не поёт, тостов не произносит, да ещё и Игорь Богданович Фролов оказался заядлым любителем поговорить «за жизнь»  прицепился к Яне, как банный лист. Ей и выведывать ничего не пришлось. Фролов сам трепанул, что на нём висит огромный карточный долг. «Счётчик тикает. Процентики капают. Не продам мамашину квартиру мне хана!»

Фролов плаксиво заныл:

 Яночка Валерьевна, вся надежда на вас!  подмял Яну под себя, прижав спиной к кожаному дивану, и полез целоваться слюнявыми губищами.

 Дебил, отвали!  Яна пнула его коленом в пах. Наглец сдавленно охнул и рухнул на пол. Все засуетились, закричали. Яна, воспользовавшись суматохой и тем, что Панкратов куда-то вышел, выбежала из офиса.

По дороге домой она решила, что над старушкой Фроловой, всё-таки, придётся взять шефство: слишком уж подозрительно желание её сыночка продать квартиру при живой-то матери.

Глава 4

Августовское небо изливалось дождём на притихшую степь. В горнице было студёно в невидимые прорехи между выбеленными стенами и крытой чаканом крышей задувал ветер. Сквозь щели в ставнях проникал скудный свет.

Таисия не любила ненастья наводило оно тоску и рождало в голове недобрые мысли. Отужинав холодной картошкой да луковицей, зажгла свечу, достала со дна сундука укутанные полотенцем с яркой вышивкой иконы. Бережно расставила их на небольшом столике в красном углу и с полчаса клала земные поклоны. Потом тяжело поднялась, припрятала иконы, легла на широкую лавку, укрылась старым тулупом Прохора и закрыла глаза. Сна не было. В который раз чудилось несчастье с сыном.

На хуторе, где он пятый год жил с молодой женой, прошлым летом горел колхозный коровник. Поговаривали вредительство. Прохора повязали и неделю допрашивали. Таисия, материнским сердцем почуяв неладное, прошагала пятнадцать вёрст до сыновьего куреня. Аккурат на следующий день невестка раньше сроку разродилась долгожданным первенцем.

Когда Прохора отпустили, он зашёл в дом и с порога бросился в ноги матери плакал, не мог понять, какая сила привела её в ту ночь в их дом. Таисия отдала запелёнатого младенца невестке, взяла сына за руку и встала на колени рядом с ним. Обхватила худое побитое лицо Прохора:

 Ты, Проша, с Бога начинай и Господом заканчивай,  степенно перекрестилась и ударила лбом об пол.

Прохор покорно повторил всё вслед за матерью. Встал, скрылся в сенях и вернулся со скрипкой. Таисия суетливо гремела чугунками, собирая на стол, украдкой вытирала слёзы полой фартука и поглядывала на сына. Он дотронулся губами до оголённого локтя жены, кормившей младенца на печной лежанке, улыбнулся и присел на табурет. С минуту смотрел рассеянным взглядом перед собой, медленно поднял скрипку, прижал к щеке и заиграл. Протяжная мелодия выплеснулась накипью грусти, сжав сердце Таисии. Разом припомнила она свою тоскливую долю.

***

Из-за темного родимого пятна во всю щеку с детства дразнили «Ташкой меченой». Когда девки в округе начали женихаться, она взвыла: тот, кого полюбила страстно и на век, стал самым лютым насмешником. А потом и вовсе взял в жинки лучшую подружку.

На Красную горку играли свадьбу Демида и Пелагеи. Две недели гуляла станица. Полноводными притокам Дона лилось вино. Песни. Шум. Пьяные побоища. Шутки-прибаутки.

Таисия не участвовала в веселии. Сидела в прохладных сенцах и всякий раз, когда гости ревели «Го-орь-ка-а!», кусала в кровь губы. Как стемнело, пошла на реку. Долго смотрела на освещённую луной тёмную рябь Дона. Горло распирал крик. Грудь теснила свинцовая тяжесть удавиться, да и только! Таисия уже и в воду зашла по пояс, дрожа от холода. Но тут неведомый голос отчетливо и строго молвил над самым ухом: «Негоже душу губить так паскудно». Таисия заозиралась: «Кто тут?» Внезапной волной пробежал по камышам ветер, и всё стихло. Таисия вышла из воды в состоянии суеверного ужаса.

На краю станицы в покосившейся хибаре жила старуха Феониха. Хаживали к ней бабы кто за отваром от хвори, кто вытравить нежеланный плод, а кто приворожить казака.

Выслушав сбивчивый рассказ Таисии, Феониха окинула её взглядом глаз-буравчиков и насмешливо прошамкала беззубым ртом:

 А жалковать-то не будешь потом, ежели не так выйдет?

 Нет!

 Ну, смотри, девка,  Феониха взяла глиняную миску, наполнила солью, пошептала что-то над ней, завернула в тряпицу и отдала Таисии, велев соль рассыпать в полночь у крыльца Демида, а посудину разбить о плетень.

Демид пришёл месяцев через пять. Пьяный. С недопитой бутылкой чихиря. Сорвал с двери щеколду, нагнав в дом холода, и с порога гаркнул:

 Ташка! Не то, спишь?!

Таисия, как была в исподнем, соскочила с печи, накинула шаль и встала истуканом перед развалившимся на лавке гостем:

 Чаво табе?!

В висках пугливой птахой билась кровь. Щёки горели.