Есина Наталья - Времена года стр 10.

 Сама кумекай, стерва! Порода блудливая: на людях стыдливые, а в уме все жалмерки! Думаешь не знаю, шо который год сохнешь по мне, дура?!  Он встал, отпил из бутылки, со звоном поставил её на стол и двинулся к Таисии. Она, вжав голову в плечи, попятилась и скоро уперлась в стену. Демид приблизился. Таисия поморщилась изо рта у него разило смесью лука и сивухи.

 Тряпьё сама сымешь?  проревел над ухом Демид и могучей грудью вдавил Таисию так, что перехватило дыхание. Она тискала трясущейся рукой конец шали:

 Я же слова путались,  Не то Не так хотела.

 Тю!  загоготал Демид,  Не так?  отстранился, обеими руками дёрнул ворот Таисьиной рубахи. Ткань с треском разъехалась до подола.  Я всяко могу!

Он схватил обезумевшую от страха Таисию под мышки, быстрым движением перетащил к столу. Повалил на него лицом, сорвал остатки одежды, ударами сапог раздвинул пошире босые ноги:

 Так добре будет?

Через минуту Таисия заголосила от боли.

Когда поняла, что понесла, первым делом побежала к Феонихе. Та злобно зыркнула и пробурчала:

 Табе выводить не возьмусь: не велено.

 Кем не велено?

Феониха повращала глазами и закатила их, страшно сверкнув белками:

 Там пекутся.

Таисию обуял ужас:

 Кто?  она машинально посмотрела на потолок.

 Проваливай-ка!  Феониха схватила принесённое Таисией лукошко яиц и выпихнула её за порог:  И забудь сюды дорожку!

Не давали покоя Таисии слова знахарки. Кто печётся о её зачатом в позоре ребёнке? Чуть стало заметно живот, поделилась сокровенным с соседкой. Та посоветовала наведаться к старой попадье, что жила в дальней станице и после смерти батюшки вдовствовала сторожихой при церкви. Про неё осторожно поговаривали, что видела прошлое, настоящее и будущее.

Собралась Таисия и с оказией муж соседки на подводе повёз зерно на мельницу отправилась в дорогу.

Попадья приняла ласково. Угостила чаем с сухарями, сахару наколола. Расспросила о жизни. Сердобольно кивала и вздыхала, слушая рассказ про Демида любимого до беспамятства и еще пуще ненавистного насильника. Вместе с попадьей сидела Таисия до первых петухов, выплакивая накопившуюся обиду.

Перед самым рассветом попадья уложила вымотанную переживаниями гостью на устланную стеганным одеялом кровать. Сквозь сонную кумарь слышала Таисия монотонное бормотание стояла попадья на коленях перед образами и истово молилась.

В обратный путь уезжала Таисия с твёрдым намерением стать матерью. Попадья успокоила: «Мальчонка будет славный. Добрый. Затейник».

Таисия не до конца поняла её слова, но после общения с вдовой словно мельничный жернов спал с плеч. Страх, с навязчивостью сторожевого пса следовавший изо дня в день по пятам, ушёл.

Прохор родился здоровеньким. Таисия с облегчением отмечала, что сын пошёл не в Демидовскую породу: тонкокостный, светловолосый, робкий. Рос помощником: дров ли наколоть, воды ли натаскать, двор вымести всё делал с охотой.

Переворот в нём Таисия заметила лет в семь. В тот день Прохор играл на базу: выкладывал из осколков битых чугунков корову с телком. Таисия варила овсяной кисель на вынесенной во двор печурке. Вдруг низкий женский голос затянул на незнакомом языке заунывную песню. Вторя ей, тоскливо застонала скрипка. Таисия замерла. Прохор подбежал к плетню. По дороге, поднимая облако пыли, медленно шли за нагруженными скарбом повозками цыгане в цветастых одеждах. Мычали волы. Блеяли привязанные к телегам козы, бренча колокольчиками. Прохор долго смотрел вслед чужакам, а наутро, испросив у Таисии позволения, убежал в займище, где табор разбил свои кибитки.

Возвращался Прохор только вечерять. Задумчивый. Молчаливый. На расспросы матери не отвечал. Странно замирал с поднятой ко рту ложкой, уставившись взглядом серых глаз в одному ему видимую точку.

Через три недели табор ушёл. Таисия обнаружила пропажу единственного коня-кормильца в посевную отдавала его в извоз соседям: заодно и её надел присмотрен, да вспахан. Пришлось впервые выпороть Прохора, чтобы выпытать у него правду: седой цыган Захар увёл жеребца с собой, а взамен подарил Прохору скрипку.

***

Таисия села, спустила ноги с лавки, стряхивая воспоминания, как шелуху от семечек: «А ведь частенько я к попадье-то наведывалась. Вот и жинку Проше она сосватала».

Сиротка жила у попадьи в послушницах. Тихая, приветливая. Всегда при виде Таисии кланялась в пояс и опускала взор. «Чем не невеста для Проши?»  думала Таисия. Но Прохору-то всё Глашку подавай! Вот он, как окрутили с ней Игната, и запил.

Волновалась Таисия, что отцовская сволочность наружу вылезет, но нет. То ли по молитвам попадьи, то ли её материнские слезы дошли «туда»  на Троицу резко пропала у Прохора тяга к бутылке. Словно отрезал кто. И материнского благословения на свадьбу с сироткой не посмел ослушаться.

Зажил Прохор с молодой жинкой тихо да ладно. Она по хозяйству хлопотала. Он в пастухах ходил. И везде неразлучно с ним была скрипка.

Через четыре года попадья померла. Пред смертью строго наказала Таисии: «Молись отныне денно и нощно. Бог милостив. Глядишь, и вымолишь род про́клятый, и табе грехи отпустятся».

Когда разнесла молва по станице весть о скандале в доме Демида, дошли слова попадьи до ума Таисии. С тех пор вошло в привычку молиться и за Демида, и за Пелагею, и за Глашу с Игнатом. А после и за беспутного их сына Архипа.

***

Таисия тяжело вздохнула. Встала. Надела тулуп и вышла на крыльцо. Дождь кончился. В свете луны бисером блестели на листьях вишни капли. Пахло мокрым суглинком и прелой соломой. В голове зажурчало привычное «Богородице, Дево, радуйся» Вдалеке послышались тяжёлые хлюпающие шаги.

«Кого энто ночь полночь несёт?  Таисия тревожно вглядывалась в темноту:  Кажись, Демид?!»

Она резко повернулась и шмыгнула в курень, заперев щеколду. И сразу же заскрипели старые доски на крыльце. Раздался грохот.

 Ташка! Не то, спишь?!

Таисия помертвела: «Хмельной?!» А вслух сказала, сжимая ручку двери:

 Чаво табе?! Поздно ж.

 Отворяй! Погутарить надо!

 Поутру приходи, старый чёрт!

Могучий кулак Демида забарабанил еще пуще.

 Отворяй, кому сказано! А то хуже будет!

Таисия затряслась, прям как в тот день. Прокралась к столу, похолодевшей рукой нащупала керосиновую лампу, затеплила её. Вернулась к двери. Отодвинула щеколду и отступила к печке. Демид согнулся в три погибели и вошёл. Потоптался на месте, снял линялую папаху и сверкнул очами из-под нависших седых бровей:

 Ну?! Так и будешь у порога держать?

Таисия опомнилась:

 Тю! С каких таких пор табе моё приглашение надобно?

Демид не ответил. В два шага оказался у стола. Сел на лавку, вытащил из кармана залатанного зипуна газету и швырнул на стол:

 Нету у меня больше сына!

Таисия открыла рот. Хотела что-то сказать, но только сглотнула подступивший к горлу ком. Демид достал из второго кармана бутылку. Таисия, не сводя глаз с Демида, машинально вынула из комода и поставила на стол две стопки. Демид наполнил их до краев:

 Помянем моего Игнашку.

 Шо, помер?!

Демид пригубил горькую:

 Давай, кличь Прошку: сыном мне будет вместо подлого Игнашки!

Таисия опешила:

 Чего удумал, холера? Тридцать лет нос воротил, а таперича Проша сам себе хозяин. Далече они с жинкой живут.

 С жинкой?

 Сын у них растёт.

Демид удивлено поднял брови:

 Внук стало быть? Энто совсем ладно.

Таисия не выдержала:

 Да объясни ты, наконец, что стряслось?!

Демид расправил газету и шарахнул по ней кулаком:

 На вот, полюбуйся!  он прищурился, слегка отодвинулся назад, будто прицеливался, и принялся читать медленно, нараспев:  Продам десяток курей Не то! Дьявол хромой! Вот! Порываю всякую связь с родителями Демидом Прокопычем и Пелагеей Матвеевной Фроловыми, проживающими в станице Верхне-Морозовской, Голодковского сельсовета, Донского района. По причине личной неприязни и полного не разделения взглядов. Слыхала, шо паскуда творит?