Всего за 479 руб. Купить полную версию
На скамейке сидел праздный господин, лениво покуривая папиросу.
Господин, подошел к нему Володька. Можно вас что-то спросить?..
Спрашивай, отроче. Валяй!
Если полфунта конфет 27 штук стоят 55 рублей, так сколько стоит штука?
Точно, брат, трудно сказать, но около двух рублей штука. А что?
Значит, по пяти рублей выгодно продавать? Ловко! Может, купите?
Я куплю пару, с тем чтобы ты сам их и съел.
Нет, не надо, я не нищий. Я только торгую да купите! Может, знакомому мальчику отдадите.
Эх-ма, уговорил! Ну, давай на керенку[3], что ли
Володькина мать пришла со своей белошвейной работы поздно вечером
На столе, за которым, положив голову на руки, сладко спал Володька, стояла крохотная елочка, украшенная парой яблок, одной свечечкой и тремя-четырьмя картонажами[4], и все это имело прежалкий вид.
У основания елки были разложены подарки: чтобы не было сомнения, что кому предназначено, около цветных карандашей была положена бумажка с корявой надписью:
«Дли Валоди».
А около пары теплых перчаток другая бумажка с еще более корявым предназначением:
«Дли мами»
Крепко спал продувной мальчишка, и неизвестно где, в каких сферах витала его хитрая купеческая душонка
Аркадий Аверченко
Рождественский день у Киндяковых
Художник Анна Власова
Одиннадцать часов. утро морозное, но в комнате тепло. печь весело гудит и шумит, изредка потрескивая и выбрасывая на железный лист, прибитый к полу на этот случай, целый сноп искр.
Нервный отблеск огня уютно бегает по голубым обоям.
Все четверо детей Киндяковых находятся в праздничном, сосредоточенно-торжественном настроении. Всех четверых праздник будто накрахмалил[5], и они тихонько сидят, боясь пошевелиться, стесненные в новых платьицах и костюмчиках, начисто вымытые и причесанные.
Восьмилетний Егорка уселся на скамеечке у раскрытой печной дверки и, не мигая, вот уже полчаса смотрит на огонь.
На душу его сошло тихое умиление: в комнате тепло, новые башмаки скрипят так, что лучше всякой музыки, и к обеду пирог с мясом, поросенок и желе.
Хорошо жить. Только бы Володька не бил и, вообще, не задевал его. Этот Володька прямо какое-то мрачное пятно на беспечальном существовании Егорки.
Но Володьке двенадцатилетнему ученику городского училища не до своего кроткого меланхоличного брата. Володя тоже всей душой чувствует праздник и на душе его светло.
Он давно уже сидит у окна, стекла которого мороз украсил затейливыми узорами, и читает.
Книга в старом, потрепанном, видавшем виды переплете, и называется она: «Дети капитана Гранта». перелистывая страницы, углубленный в чтение Володя, нет-нет да и посмотрит со стесненным сердцем: много ли осталось до конца? Так горький пьяница с сожалением рассматривает на свет остатки живительной влаги в графинчике.
Проглотив одну главу, Володя обязательно сделает маленький перерыв: потрогает новый лакированный пояс, которым подпоясана свеженькая ученическая блузка, полюбуется на свежий излом в брюках и в сотый раз решит, что нет красивее и изящнее человека на земном шаре, чем он.
А в углу, за печкой, там, где висит платье мамы, примостились самые младшие Киндяковы
Их двое: Милочка (Людмила) и Карасик (Костя). Они, как тараканы, выглядывают из своего угла и всё о чем-то шепчутся.
Оба еще со вчерашнего дня уже решили эмансипироваться[6] и зажить своим домком. Именно накрыли ящичек из-под макарон носовым платком и расставили на этом столе крохотные тарелочки, на которых аккуратно разложены: два кусочка колбасы, кусочек сыру, одна сардинка и несколько карамелек. даже две бутылочки из-под одеколона украсили этот торжественный стол: в одной «церковное» вино, в другой цветочек, всё, как в первых домах.
Оба сидят у своего стола поджавши ноги и не сводят восторженных глаз с этого произведения уюта и роскоши.
И только одна ужасная мысль грызет их сердца: что если Володька обратит внимание на устроенный ими стол? для этого прожорливого дикаря нет ничего святого: сразу налетит, одним движением опрокинет себе в рот колбасу, сыр, сардинку и улетит, как ураган, оставив позади себя мрак и разрушение.
Он читает, шепчет Карасик.
Пойди, поцелуй ему руку Может, тогда не тронет. Пойдешь?
Сама пойди, сипит Карасик. Ты девочта. Буквы «к» Карасик не может выговорить. Это для него закрытая дверь. Он даже имя свое произносит так:
Тарасит.
Милочка со вздохом встает и идет с видом хлопотливой хозяйки к грозному брату. Одна из его рук лежит на краю подоконника; Милочка тянется к ней, к этой загрубевшей от возни со снежками, покрытой рубцами и царапинами от жестоких битв, страшной руке Целует свежими розовыми губками.
И робко глядит на ужасного человека.
Эта умилостивительная жертва смягчает Володино сердце. Он отрывается от книги:
Ты что, красавица? Весело тебе?
Весело.
То-то. А ты вот такие пояса видала?
Сестра равнодушна к эффектному виду брата, но чтобы подмазаться к нему, хвалит:
Ах, какой пояс! Прямо прелесть!..
То-то и оно. А ты понюхай, чем пахнет.
Ах, как пахнет!!! Прямо кожей.
То-то и оно.
Милочка отходит в свой уголок и снова погружается в немое созерцание стола. Вздыхает
Обращается к Карасику:
Поцеловала.
Не дерется?
Нет. А там окно такое замерзнутое.
А Егорта стола не тронет? Пойди и ему поцелуй руту.
Ну вот еще! Всякому целовать. Чего недоставало!
А если он на стол наплюнет?
Пускай, а мы вытирем.
А если на толбасу наплюнет?
А мы вытирем. Не бойся, я сама съем. Мне не противно.
В дверь просовывается голова матери.
Володенька! К тебе гость пришел, товарищ.
Боже, какое волшебное изменение тона! В будние дни разговор такой: «Ты что же это, дрянь паршивая, с курями клевал, что ли? Где в чернила убрался? Вот придет отец, скажу ему он тебе пропишет ижицу[7]. Сын, а хуже босявки!»
А сегодня мамин голос как флейта. Вот это праздничек!
Пришел Коля Чебурахин.
Оба товарища чувствуют себя немного неловко в этой атмосфере праздничного благочиния и торжественности.
Странно видеть Володе, как Чебурахин шаркнул ножкой, здороваясь с матерью, и как представился созерцателю Егорке:
Позвольте представиться, Чебурахин. Очень приятно.
Как все это необычно! Володя привык видеть Чебурахина в другой обстановке, и манеры Чебурахина, обыкновенно, были иные.
Чебурахин, обыкновенно, ловил на улице зазевавшегося гимназистика, грубо толкал его в спину и сурово спрашивал:
Ты чего задаешься?
А что? в предсмертной тоске шептал робкий «карандаш»[8]. Я ничего.
Вот тебе и ничего! По морде хочешь схватить?
Я ведь вас не трогал, я вас даже не знаю.
Говори: где я учусь? мрачно и величественно спрашивал Чебурахин, указывая на потускневший, полуоборванный герб на фуражке.
В городском.
Ага! В городском! Так почему же ты, мразь несчастная, не снимаешь передо мной шапку? Учить нужно?
Ловко сбитая Чебурахиным гимназическая фуражка летит в грязь. Оскорбленный, униженный гимназист горько рыдает, а Чебурахин, удовлетворенный, «как ТИГР (его собственное сравнение) крадется» дальше.
И вот теперь этот страшный мальчик, еще более страшный, чем Володя, вежливо здоровается с мелкотой, а когда Володина мать спрашивает его фамилию и чем занимаются его родители, яркая горячая краска заливает нежные, смуглые, как персик, Чебурахинские щеки.
Взрослая женщина беседует с ним как с равным, она приглашает садиться! Поистине, это рождество делает с людьми чудеса!
Мальчики садятся у окна и, сбитые с толку необычностью обстановки, улыбаясь, поглядывают друг на друга.
Ну, вот хорошо, что ты пришел. Как поживаешь?
Ничего себе, спасибо. Ты что читаешь?
«Дети капитана Гранта». Интересная!
Дашь почитать?
Дам. А у тебя не порвут?
Нет что ты! (пауза). А я вчера одному мальчику по морде дал.