Всего за 359 руб. Купить полную версию
Молодой Хемингуэй выслушивал эту тираду, пытаясь тут и там ввернуть словечко, дабы придать диатрибе осмысленность, однако остановить поток инвектив, вылетавших, будто пули из автоматного магазина, представлялось невозможным. Скорострельный автомат Калашникова, Солдат Джо прячется за бруствер, пули свистят над головой, под ногами рвутся закопанные в землю мины, вокруг повсюду бессмысленные разрывы и очереди. Отволтузив слабый пол, он переключился на человеческую алчность, мормонов, официантов-мексиканцев, которые по причине нищенской зарплаты воруют еду, стоит владельцу заведения отвернуться, потом досталось НАТО, ЮНЕСКО, Набиско, Чаушеску, Табаско, Ламбруско и еще невесть кому все они бесспорные и бесстыдные признаки того, что мир обезумел и превратился в полный эрзац. В жизни своей не слышал столь оголтелого агитпропа. Американского президента он обозвал le Boy Scout.
Итальянцы все бессовестные хапуги. Французы готовы продать своих матерей с женами и сестрами в придачу, но первым делом они вам продадут своих дочерей. Что до арабов, нам куда слаще жилось под колонизаторами. Единственный, кто хоть что-то понимал в истории, это Нострадамус.
Кто?
Нострадамус. За именем последовала литания из катренов, предрекающих одну катастрофу за другой. Нострадамус и миф о вечном возвращении.
Вы имеете в виду Ницше.
Я же сказал: Нострадамус.
А откуда вы знаете про Нострадамуса?
Откуда я знаю! возмутился он риторически. Знаю и все, oké? Или научить вас всему, что я знаю?
Я так и не понял, что это: дружеское подначивание или комическая перепалка, готовая перерасти в настоящую свару, то ли высокооктановый Макбет, то ли сомнамбулическое бормотание Владимира и Эстрагона.
Настал момент, когда я не выдержал. Встал и подошел к их столику.
Простите, невольно вас подслушал. Вы здесь учитесь? спросил я по-французски.
Никакого ответа. Лишь неприветливое качание головой, а сразу следом этот его зловеще буравящий взгляд, в котором кроется вопрос: «А если и да, оно тебя вообще касается?».
Я хотел пояснить, что уже двое суток не говорил ни с одним человеком, тем более по-французски, а с Квартирами 42, 21 и 43 обменивался лишь взглядами издалека, и, если честно, сидеть каждый день на крыше губительно для души, а есть в одиночестве ничем не лучше, не говоря уж об этой водянистой жиже, которую они тут называют кофе. Но сносить повисшее молчание было тяжело, потому что сопровождалось оно откровенно враждебным взглядом. Я приготовился было извиниться и откланяться, сказав, что не хотел прерывать их разговор, думая про себя, что нужно было соображать, прежде чем кидаться к совершенно незнакомым людям и рассчитывать на непринужденную беседу с бандюганом и его приспешником.
Прежде чем вернуться к своему столику, я неожиданно обронил:
Простите, что побеспокоил. Просто очень хотелось поговорить с французом.
Еще один взгляд.
Это я-то француз? Ты чего? Совсем ослеп? Или оглох? С моей-то берберской шкурой? Сюда смотри, с этими словами он ущипнул себя за предплечье. Это, друг любезный, не французская шкура. Можно подумать, я его обидел. Он явно гордился своей берберской кожей. Это тебе цвет золота и пшеницы.
Простите, ошибся.
Я твердо решил вернуться к своему столику и взяться за Монтеня, которого оставил лежать корешком кверху.
А сам-то ты француз? осведомился он.
Я не сдержался.
С моим-то носом?
Он со мною явно забавлялся. Я знал, что он не француз, как и он наверняка с первых же слов догадался, что я не француз. Мы оба вроде как давали друг другу возможность подумать, что способны сойти за французов. Невысказанный комплимент, который в обоих случаях достиг цели.
Ежели не француз, чего же по-французски говоришь?
Ответ на этот вопрос знает каждый человек, родившийся в колониях. Он явно забавлялся.
По той же причине, по какой вы говорите по-французски, ответил я.
Он расхохотался. Мы прекрасно друг друга поняли.
Еще один из наших, пояснил он Молодому Эрнесту, который все пытался допетрить, в чем может состоять роль Нострадамуса в сложных современных геополитических конфликтах.
Это вы про что «один из наших»?
Il ne comprend rien du tout celui-là, этот тип вообще ни во что не врубается, заметил он, и в голосе потрескивала привычная насмешливая враждебность.
Мы представились.
Меня можешь звать Калаж, сказал он, как будто соглашаясь на общепризнанное прозвище, которое и сам предпочитает собственному имени, однако в голосе его был скрытый намек на то, что Калажем его можно звать «пока» то есть до того, как он узнает тебя поближе.
Он здесь всего полгода. До того жил в Милане. А теперь дом здесь.
Он швырнул в меня слово по-арабски.
Я швырнул обратно другое.
Мы расхохотались. Мы не испытывали друг друга, скорее прощупывали почву, получится ли перекинуть по ней хлипкий понтонный мостик.
Выговор безупречный, прокомментировал он. Пусть и как у араба-египтянина.
А ваш определить непросто.
Я редко говорю по-арабски, пояснил он, а потом спросил: Еврей?
Мусульманин? откликнулся я.
Все вы, евреи, такие: вместо ответа вопрос.
Все вы, мусульмане, такие: отвечаете на вопрос, но не тот.
Мы оба покатывались со смеху, а Молодой Хемингуэй растерянно на нас таращился, явно ошалев от наших подначек и псевдорелигиозных оскорблений.
Зачем лавочник-араб купил у еврея пятьдесят пар джинсов?
Понятия не имею.
Потому что Исаак пообещал Абдулу купить их обратно за более высокую цену.
Хохот.
А с какой стати Исааку покупать их обратно?
Ответа на это я тоже не знал.
Потому что араб согласился продать их за полцены.
И что, араб потом еще покупал джинсы у еврея? осведомился я.
Всю дорогу! Джинсы, видишь ли, были египетского производства и обходились арабу в малую долю того, что еврей заплатил за них изначально.
Мы покатились со смеху.
Ближний Восток! заявил он.
В каком смысле «Ближний Восток»? поинтересовался сбитый с толку Хемингуэй.
Калаж сделал вид, что не услышал вопроса.
Ты тут ждал кого? понаведался он.
Нет, просто читал.
Сколько вон уже часов читаешь. Давай, присаживайся к нам, поболтаем. И книги свои тащи.
Выходит, он давным-давно обратил на меня внимание. Рассказал мне про свое такси. Я рассказал про грядущие экзамены. Мы беседовали. Беседа это то, чем у людей принято заниматься в обществе друг друга, это естественный процесс. По воскресеньям в середине дня люди беседуют, смеются, пьют кофе. Я почти позабыл, как это делается. Я и оглянуться не успел, а он уже заказал нам всем троим по кофе.
Беседа дело хорошее, но должен же кто-то заказать кофе, заметил он.
Этими тремя чашками а произошло это так быстро, что я и заметить-то не успел, он, похоже, меня поприветствовал. А это феерическое существо не лишено доброты, подумал я. При этом он лукавый, вздорный и ненормальный. Держись от него подальше.
А я вот совсем не такой. Интерес к другим людям рождался у меня вполне естественным образом, однако окольным путем, с таким количеством поворотов, препятствий, сомнений и отступлений, что на полдороге к дружбе во мне неизменно поселялись растерянность и разочарование, и какая-то часть души попросту говорила: хватит.
Калаж продолжал громить американок. Рассказал неприличный анекдот про араба, которого арестовали и отмутузили в полиции за то, что он взгромоздился на обнаженную блондинку, загоравшую на пустом пляже в Северной Африке. Его заковали в наручники, накостыляли ему еще и обвинили в осквернении трупа: «Ты что, не видел, что она мертвая?» орет один из полицейских, а араб только тем и может оправдаться, что орет в ответ: «Гражданин начальник, я думал, она американка».
Калаж указывал пальцем на посетительниц кафе. Вон та с ним больше не разговаривает, потому что он отказался предохраняться. Вон та, которая со своим ухажером, однажды его отшила так: «Пожалуй, к вам я недостаточно расположена». Он в жизни еще не слышал подобной эрзац-говорильни и нам эти слова повторил так, будто выпевал какое-то инопланетное ритуальное заклинание: «Пожалуй, к вам я недостаточно расположена». На его зачаточном английском в этой фразе вдруг всплыло то, что она содержит на самом деле: паточная пустота, искусственность, в которой подлинной страсти и эротики как в куске клеенки или пластмассовой столешнице. Он указал на высокую стройную красотку со сногсшибательной фигурой.