Емельянов Алёшка - Бесконечность стр 2.

изгоев и гоев в душевной крови,

девиц, трёхотверстно пробитых мужьями,

воров, спекулянтов, проныр и убийц,

невольных и вольных бродяжек с ножами,

кривых музыкантов, певичек и чтиц,

никчёмных сограждан в хоромах, хрущёвках,

неверных, тупых, свиновидных мамаш,

подростков в подаренных, модных обновках,

гуляющих, пьющих и бьющих папаш,

шумящего, дымного города-монстра,

преклонных и рослых, кто смог озвереть,

гостей роддомов и квартир, и погостов

стараюсь творить, помогать им умнеть

Военный наймит

Я выем все земли, как жадный термит,

и буду насильничать, драть, издеваться,

стрелять, мародёрствовать, яростно бить,

безумию, злобе в делах предаваться.

Военные формы, законы, устав

над мною, всесильным и диким, не властны.

Попрал уже своды моралей и прав,

став самым безжалостным, грозным, опасным.

Никто не указ мне. Я сам уже Бог!

Шныряю я в поисках девы Афины,

какую, издав свой воинственный слог,

супругою сделаю возле рябины.

Вдвоём мы захватим податливый мир,

и будем шакалить, трофейничать вволю,

а после устроим кровавейший пир

на пепле, руинах, убитых и болях

Дератизация

Из бункера, где мне теплей, безопасней,

где можно покушать, питаться и спать,

даю указанья упорно, негласно,

чтоб воинов, подростков на бой посылать.

Уверен, что вождь наивысшее имя,

важнее, чем лучший, единственный Бог;

мессия, чья сущность светла, негасима

и неуязвима, бесспорна весь срок!

Я дал этой нации шанс на величье,

какой она вдруг упустила в борьбе

за земли, гражданское чудо-отличье,

за власть над планетой в умелой резьбе.

Сижу в подземелье и слушаю взрывы.

Порою, как крот, выползаю наверх,

смотрю на железных стрекоз, что ретиво

бросают снаряды на город и всех.

Давно я покинул дворцы и трибуны.

Но это лишь временный факт для страны.

Надеюсь, спасусь, и помогут мне руны,

апрельские ночи, предмайские дни

Волхв

Колдун, волхователь и маг превеликий,

всегда пребывающий в духе, волшбе,

варящий отвары и снадобья, дикий,

десятками месяцев верен судьбе.

Он может нагадить животным и людям,

умеет менять изъявленья стихий

и властен над живностью, явью и чудом,

научен гадать, быть опасным, как змий.

Косматый и пахнущий ведьмой, маслами

шептун злонамеренный и ворожей,

делец, что заведует горе-делами,

шаман или портельщик, и чудодей.

Ведьмак, чарователь и травник спесивый

вершит ремесло все живые года.

Но, жаль, не способен он сделать счастливым,

ведь милым насильно не быть никогда

Набожный инок

Люблю поклонение лысым вагинам.

Момент причащения радостный миг.

Шепчу возле влажной иконы, картины.

В молитве ладони похожи на них.

Сочнейшие действа средь комнаты, сада,

вкушенья бутона, взиранья меж схем.

Вкуснейшие трещины, как от шпагатов.

Ворота, калитки и двери в Эдем.

Блаженная мякоть прекрасного свойства

привносит старание, страсть и любовь,

смущение, смелость, покой, беспокойство,

усердье, цикличность, желанье трудов.

Я буду фанатиком, верным до тризны,

адептом, вкушающим мокренький край,

слепым обожателем мест живописных,

который при жизни отведал сей рай!

Зоопарк и красный дрессировщик. 1991 г.

Пора распускать этот странный альянс,

основанный только на недрах и страхе.

Большой ком растёт каждый метр и час -

тем самым уже приближается к краху.

Давно надо цепи все снять, не тая,

без казней, плетей и иной укоризны.

Пусть вольно живут населенья, края,

имеют все шансы и векторы жизни.

Не нужно неволить, кормить тех ребят,

тянуть весь улов растянувшейся сетью.

Так, лисы и волки, хотя и едят,

но смотрят на лес, где их логово, семьи.

Животные рвутся из клеток, грызут,

подкопы творят и кричат оголтело,

совсем не жалеют клыки или грудь,

и лапы, и морды, и клювы, и тело.

Вольеры с породами шатко стучат.

Невольники требуют воли и счастья

средь шума и скорости новеньких дат,

пока ещё просят так робко, безвластно.

Устали охранники, все повара

и зрители с западной, яркой трибуны.

Пора же! Пора же! Пора же! Пора!

Настал век свободы, законов, фортуны!

Все дамбы, плотины не вечны в годах.

Поток и дожди насыщают сверхсыто.

Терпения рвутся у птиц и зверей.

Пускай все расходятся! Двери открыты

Мышечный, духовный и умственный рост

Мечтаю разрушить овал скорлупы,

стесняющей душу и сочные крылья.

Желаю разбить эту корку рабы,

какая под шинно-земельною пылью.

Стараюсь познать назначенье и роль.

Скафандр иль кокон сжимает так страшно.

Стремлюсь через леность, привычку и боль.

В стеснении душно, темно и так влажно.

Хочу расколоть этот дом меловой,

стуча мелким клювом о крепкие стены.

Алкаю откинуть сей панцирь тугой.

Родные оковы привычны, сильнее.

Мне здесь безопасно, уютно, тепло,

поэтому страшно так выйти наружу.

Но мышечный рост, как и вера в добро,

ведут из обители мысли и душу.

С рожденья в тюрьме. Не моя в том вина.

Пока что не знаю, какая я птица.

Но знаю, что срочно мне воля нужна!

Быть может, я курица или орлица

Russian winter

Вот все мы ступили на скользкие тропы,

в перины, кашицу и жижи снегов,

на рытвины грязи, песка средь сугробов,

на ямы, коржи наслоившихся льдов,

под навесь клыкастых, текущих сосулек,

что часто кусают идущих внизу,

на лужи, распутицы тающих суток,

на сажу и мусор в морозном часу,

на соль и экземы, мазки золотые,

под белые волны ярма, хомута,

на ленты колей, на графиты сырые

Ведь в лучшей России настала зима.

Но всё нипочём: тротуаров неровность,

падения, срач, переломы ноги

На то несмотря, будем славить духовность

и жаждать апреля, и мыть сапоги

Пьяные дворы на ул. Семилукская

В округе завядшие бабки и старцы,

влачащие плесневый смрад и житьё,

лежащие в мухах кровавые пальцы,

убожество мыслей и быта, бельё,

лентяи, лоточники, пьянь и барыги,

пройдохи, шалавы и язвы родов,

их детки (воры, каторжане, расстриги),

больные, безногие, плеши голов,

лесбийские страсти, попойки и драки,

одно мужеложство, а там уж как знать,

бутылки, шприцы, безголовые маки,

недевственность с детства, желанья рожать

Так сложно быть здравым и им неподобным

средь улиц Кунсткамеры мутной, живой!

Так трудно поэту средь скотства и топи!

Эх, не перейти бы с письма на их вой

Серебряно-бронзовый лёд

Серебряный, бронзовый лёд Черноземья,

что оттепель встретил, мороз проводил,

бульвары и улочки с чёрною сетью,

весь город огромным катком застелил.

Тот глянец коварный окинул все веси,

впитался в асфальты, брусчатки и грязь,

впаялся свинцом, пластилиновым весом,

замазал ячейки, залил каждый лаз,

приклеился мазью, густою мастикой,

лёг атласной скатертью между домов,

разлился сметаной по глади великой,

став сморозью между лучей и ветров.

И этот сияющий блеск с отраженьем

подарит всем чувства опаски средь дней,

событья скольжений, езды и падений,

надломы и парочку-тройку смертей

Народец

Какой-то чудной, непонятный народец!

Ругает князей, восхваляет свой флаг,

соседям навалит куч на огородец,

готов накормить всех дворняг и бродяг,

и пьёт на поминках, как будто на свадьбе,

в соборах челом и коленями бьёт,

услужлив дворянам в хоромах, усадьбе,

а жёнушек лупит, пугает, клянёт,

плутает и ищет любовь и семейность,

ночует и днюет в постелях чужих,

не знает свободу и личную ценность,

не видел молитв и писаний святых,

глотает порочные воды и смеси,

ворует, когда и светло, и темно,

лежит на печи и порой дружит с бесом

Понять парадоксы, увы, не дано.

Мартовский студень столицы Черноземья

Как муха по жирной и сальной прослойке,

покрывшей застывший, большой холодец,

по грязной, желейной и каменной корке,

по масляной глади, что как леденец,

по мокрым настилам, покрытых эмалью,

по тесту, повидлу с кусками стекла,

по чудо-варенью с камнями и сталью,

по озеру, что из пылинок, сукна,

по тропам средь кучных зефирных сугробов,

по сливочным ширям, слоистым краям,