INSPIRIA - Застенчивость в квадрате стр 14.

Мне столько всего хочется на это ответить. Раз это дыра, что ж она оставляла меня там на лето? Да и «дырой» поместье совершенно точно никогда нельзя было назвать. Я знаю, что не придумала себе, каким прекрасным и аккуратным оно однажды было. И не забыла, как мама, когда мне было десять, умоляла пустить ее пожить там тоже. Она привезла меня в поместье, но Вайолет ее даже на порог не пустила, помня, как у мамы в детском возрасте была склонность набивать карманы при каждом таком визите.

 Без обид, но в городе лучше,  говорит тем временем мама.  А в этом твоем как там название этой непонятной деревушки? Там ничего нет. Тебе обязательно нужно переехать жить сюда. Я могу помочь найти квартиру! Поедем осматривать места и будем шататься по магазинам, пока не свалимся с ног, с кредитной карточкой Алессандро, разумеется.  «Алессандро» она произносит грассируя.

 Может, и приеду в гости.

Десять секунд неловкого молчания подтверждают, что и этот звонок ничем не отличается от любого другого, в котором она соловьем заливается о том, как хочет меня видеть, но тут же останавливается, стоит начать действительно что-то планировать.

 Мне пора,  шепчет она.  Алессандро пришел.

На заднем плане слышатся крики, и она кладет трубку, не услышав моего ответа.

Я никогда не встречалась с Алессандро лично. Мама даже на звонки мои при нем обычно не отвечает, потому что «он не любит детей, даже взрослых». Вот почему она месяцами скрывала от него то, что у нее есть дочь. Я рудимент ее старой жизни, от которой Джули всеми силами старалась откреститься. С самого начала она, хотя и любила меня, стремилась как можно быстрее перерасти свою роль матери.

Не то чтобы у нас всегда все было плохо, просто хорошие моменты, если так вспомнить, были скорее грустными. Мэйбелл-подросток отчаянно цеплялась за самые простые мимолетные случаи отношений мама-дочка те минуты, когда она чувствовала тепло, которое придавало воспоминаниям нежность, хотя всем остальным они показались бы тоскливыми. Тяжело, когда сама твоя природа умоляет любой ценой избегать страданий, и в то же время у тебя всегда душа нараспашку.

От грохота бросаемых в контейнер ящиков я подскакиваю и вновь сосредотачиваюсь на Уэсли. Делить дом с незнакомцем, которому ты не нравишься,  как удар под дых: либо я с ним договариваюсь, либо лишаюсь дома. Опять. По крайней мере не расшаркиваюсь и не подлизываюсь к нему хоть этого унижения удалось избежать, так как фиаско с Джеком оставило неприятное послевкусие, и заслуживает того Уэсли или нет, но распространяется оно на всех, кто похож на Джека. Я смотрю на него и не слышу, как ангелы перебирают струны арфы. Не чувствую ничего, похожего на любовь просто хочу отвесить хорошего тумака. Приятный сюрприз с точки зрения личностного роста.

 Как мы будем жить вместе?  громко окликаю его я.

Уэсли дергается.

 Что?

 Как это работает?  Снова пытаюсь вызвать в себе Властную Мэйбелл и упираю руки в боки.  Мне достается первый этаж, тебе второй?

Я говорю несерьезно, во всяком случае, мне так кажется, но он только пожимает плечами:

 Давай так.

 А кто получит третий этаж?  Это скорее чердак, и ремонт там не закончен, но все равно жилплощадь, на которую можно претендовать.

Еще одно пожатие плечами:

 Привидения?

И снова уходит. И что мне делать не могу же я пришпилить его к одному месту, хоть ты тресни. Отлично! Все отлично. Можно начать новую жизнь и без него мне не нужно его мнение или помощь. У меня с детства почти ничего не было, зато я умею приспосабливаться и, что важнее, помню, какими «Падающие звезды» были прекрасными. И я помогу им вернуть прежнее великолепие.

Неожиданно понимаю, что так и не поблагодарила Уэсли за приют в его коттедже. Или, может, у меня есть право и так, раз уж я получила половину всего. «Слишком нагло»,  предупреждаю я себя.

Уже открываю рот, собираясь сказать спасибо, но он неожиданно произносит:

 Дом всегда был серым.

Закрываю рот, поджимаю губы. А он после этой фразы снова вычеркивает меня из своего поля зрения, для него я ничуть не интереснее мебели, которую нужно положить в кучки «оставить», «отдать» или «выбросить».

 Я же не выдумала про розовый,  пыхчу я, догоняя его.  Не выдумала.  Иду сразу в холл, где тропинка становится все шире (должна признать, в основном его усилиями, потому что я слишком занята обновлением гардероба на лужайке), подхватываю сломанную микроволновку и тут же выхожу.

Уэсли качает головой. Что-то бормочет.

Я не обращаю на него внимания, и это придает сил. Дружить вовсе не обязательно. Мы просто будем жить вместе, это же ничего не значит. И какие-то приятельские отношения ни к чему.

Бормотание Уэсли становится громче, достаточно, чтобы можно было различить одно слово:

 Стой.

Останавливаюсь, но только потому, что он застал меня врасплох.

 Что?

Хмурится и кидает мне шлем? Мне?

 Э-э-э  Поднимаю на него недоумевающий взгляд, но он отворачивается, будто не выдерживает зрительного контакта. Для Уэсли я самозванка, захватившая его ставшую реальной мечту, неудобство даже побольше, чем разбитые окна, вред от воды и проваливающийся пол, вместе взятые.  У меня нет велосипеда.

Может, в доме есть. Хотя, знаете, это я Вайолет недооцениваю. Тут наверняка их не меньше десяти.

 Если ты собираешься туда,  указывает на дом он, сжав зубы и сдвинув брови так, что они образуют одну прямую линию,  тебе нужна защита. Там опасно.

 Но ты же без шлема.

Он смотрит еще сердитее. Затем швыряет туалетное зеркало в мусорку с ненужной силой жест, может, и не задумывавшийся как угроза, но воспринятый именно так.

 Хорошо, хорошо,  сдаюсь я, поднимая руки вверх. Надеваю и застегиваю шлем. И думаю: как обидно, что нам необязательно быть друзьями.

Глава шестая

Для того, кому мое присутствие крайне не нравится, Уэсли слишком любит путаться у меня под ногами.

На дворе шестое апреля, и я уже на пределе, струны сердца растянуты так, что потеряли всю эластичность на эмоциональных качелях открытий и потерь, которые приносит каждый день работы в особняке. Вместо меня остался искрящийся, дымящийся клубок оголенных проводов.

И все равно я еще не плакала.

Почему я не плакала? Пока не смогу горевать так, как должен горевать любящий человек, этот подарок от бабушки будет казаться незаслуженным.

Поэтому так и получилось, что сейчас я сижу, скрестив ноги, в окружении памятных вещей Ханнобаров, погружаясь в мир Вайолет, умоляя сердце выбрать что угодно, кроме оцепенелой отрешенности, в которую оно погрузилось.

Шаги Уэсли становятся громче. Уверена, ему хочется сказать: «Тебе что, обязательно сидеть прямо ЗДЕСЬ?», но он молчит. Поджимает губы, чтобы чего не вырвалось, и демонтирует мебель в гостиной, кряхтя и вздыхая под тяжестью ноши.

Да, мне в самом деле надо сидеть именно здесь. Это та часть дома, где я чувствую себя ближе всего к Вайолет. Самые прекрасные часы моей жизни прошли рядом с ней именно в этой гостиной, когда мы болтали обо всем и ни о чем. Вайолет была единственной в своем роде. Она разговаривала со мной не снисходительно, но и не как со взрослой. А маму кидало из одной крайности в другую: то она одергивала меня, требуя делать то, что велено, ведь я маленький несмышленый ребенок, то рассказывала слишком много подробностей об одном из своих свиданий, а если я корчила гримасы, то слышала в ответ: «Пора бы уже повзрослеть».

 Ох, Вайолет,  с грустью произношу я: может, хоть театрализованное представление вызовет слезы.  Как жаль, что я не смогла попрощаться.

Не могу удержаться и кошусь на Уэсли, наблюдающего за мной с недоверчивым выражением, которое, стоит ему это заметить, тут же становится непроницаемым. Он осуждает меня.