Всего за 479 руб. Купить полную версию
Затем Филип рассказал мне об управлении посольством, и я почти успокоилась. По его словам, этим делом занимаются главный аудитор и домоправитель.
Вам только понадобится секретарь по связям с общественностью какая-нибудь милая скромная девушка, которая не сразу выйдет замуж.
Я размышляла об этом. У моей кузины Луизы Форт-Уильям есть такая Джин Макинтош.
Да, я ее знаю. Не сгусток энергии, верно? Между прочим, кого, вы думаете, я встретил на коктейль-приеме вчера вечером? Лорда Алконли.
Не может быть! Что он там делал?
Он стоял спиной к стене, с большим бокалом воды в руке, сверкая глазами. Остальные члены компании сбились вместе, как стадо оленей, со старым львом невдалеке. Это было впечатляюще не так уж приятно.
Назначение Альфреда было хорошо воспринято достойными доверия газетами, отчасти, без сомнения, потому, что многие из их сотрудников учились в Оксфорде и знали его по университету. «Дейли пост» была настроена резко против. Эта маленькая газета, когда-то считавшаяся подходящей для чтения в классе, затем была куплена конкурентом по прозвищу Старый Ворчун и теперь отражала его предвзятые воззрения. Она кормилась скандалами, бедами и всеми видами человеческого несчастья, выставляемыми с неким злобным ликованием, которым публика, вероятно, наслаждалась, ведь чем более жестоко «Дейли пост» терзала своих жертв, тем сильнее поднимался ее тираж. Ее политика, если можно сказать, что таковая у нее имелась, заключалась в том, чтобы быть против зарубежных стран, учреждений культуры и существующих правительств, консервативных или лейбористских. Самое главное она питала ненависть к Министерству иностранных дел. Лейтмотив их песни в данном случае был таков: что толку в содержании дорогостоящего внешнеполитического ведомства, которое не может представить на пост посла в Париже обученного человека, а вынуждено обращаться к профессору пасторской теологии.
Французские газеты держались дружелюбно, разве что растерянно. «Фигаро» выпустила передовую статью члена Французской академии, в которой слово «пасторская» было умышленно неправильно истолковано, а слово «теология» вообще бойкотировалось. Здесь лейтмотивом стал рыцарь на белом коне (Альфред), который приезжает к пастушке в ее саду (Марианне[18]). И никакого упоминания о жене и сыновьях рыцаря (Альфред был теперь рыцарем он побывал в Лондоне и видел королеву).
Я получила много поздравительных писем, восхваляющих Альфреда и меня, рассказывающих, как хорошо мы подходим для работы, которую нам надлежит выполнять, а потом заводящих разговор о каком-то ребенке, или друге, или протеже автора письма, желавшем присоединиться к нашему ведомству в любой должности. Луиза Форт-Уильям, всегда практичная, опустила похвалы и предложила мне Джин. Альфред знал эту Джин, она училась в Оксфорде, и не причислял ее к моим взбалмошным родственникам. С его одобрения я написала и пригласила ее быть нашим пресс-секретарем.
Коллеги Альфреда по Оксфорду и их жены обратили мало внимания на нашу новость. Меня это не удивило. Никто из тех, кто не жил в университетском городе, не имеет представления о его отстраненности от мира. Доны живут, как затворники в монастыре, вне времени и пространства, занятые лишь кругом своих повседневных обязанностей; послы в Париже не входят в сферу их интересов и не волнуют их ни в малейшей степени. Стать директором колледжа или деканом показалось бы им более выдающимся достижением. Да, должна признать, были богатые, искушенные в жизни доны, чьи жены одевались у Диора, и они знали о Париже и посольствах крохотное меньшинство на задворках университета во всех смыслах. Они даже не жили в самом городе, как мы. Они считали Альфреда занудой, он игнорировал их; их жены игнорировали меня. Эти «диоровские» доны были недовольны нашим назначением, они долго и громко смеялись, как информировали нас добрые друзья, над самой этой идеей и отпускали остроумные шутки в наш адрес. Без сомнения, они думали, что эта честь больше подошла бы им. Как же я была с ними согласна!
После двадцати пяти лет университетской жизни мое мироощущение было более схоже с мироощущением донов монашеского типа, чем «диоровского»; но, хотя у меня имелось мало непосредственного мирского опыта, я знала, что представляет собой большой свет. Моя кузина Линда была с ним в контакте, и моя мать всегда являлась его частью, даже во время самых диких своих чудачеств. Леди Монтдор видела реальную жизнь сквозь розовые очки, однако знала свет и его принципы, как свои пять пальцев. Недаром я была при ней кем-то вроде фрейлины. Как бы мне хотелось, чтобы она была жива и увидела, что принесла мне судьба, подобно «диоровским» женам, она стала бы глумиться и не одобрять, но в отличие от них, без сомнения, находилась бы под впечатлением.
Наш летний отпуск прошел как обычно. Мы с Альфредом поехали погостить у Дэви Уорбека, в Кенте, и нанесли один-два других визита. Наших младших мальчиков, Чарли и Фабриса, с нами почти не было. Их пригласил юноша по имени Сигизмунд де Валюбер, учившийся с ними в одном итонском колледже, погостить у него в Провансе, после чего все трое отправились охотиться в Шотландию. Бородатый Дэвид присылал открытки из Озерного края он был там на пешей экскурсии. Что же касается Бэзила, то жив он или умер я понятия не имела. Я сообщила Альфреду, что он уехал в Барселону, восстановить свой испанский. Очень скоро мы приблизились к последним дням августа и нашей монотонной и привычной оксфордской жизни.
Глава 3
Мне никогда не забыть своего первого впечатления о посольстве. После сумбурной встречи нас на Северном вокзале, после езды сквозь парижский поток машин, который всегда деморализует тех, кто к нему не привык, большой, красивый, медового цвета дом в тихом дворике показался раем. Он напоминал скорее деревенский, чем городской дом. Начать с того, что сюда не доносились никакие городские звуки, только шелест листьев, чириканье птиц, порой шум косилки да крик совы. Французские окна со стороны сада наполняли комнаты солнечным светом и воздухом. Из них открывался вид на деревья. Единственным зданием в обозримых пределах был купол Дома инвалидов пурпурная тень на горизонте, едва просматриваемая сквозь листву. За исключением этого, да еще Эйфелевой башни с правого края этой перспективы, тут не было ничего, показывавшего, что дом расположен в центре самой процветающей и оживленной столицы континентальной Европы. Филип отвел нас на второй этаж. На верхней площадке прекрасной лестницы располагался холл, ведущий в Желтую гостиную, Бело-золотую гостиную, Зеленую гостиную (которой предстояло стать нашей приватной гостиной) и спальню Полины Боргезе, так недавно освобожденную другой Полиной. Все эти комнаты выходили окнами на юг и сообщались друг с другом. Позади них находились гардеробная посла, библиотека и кабинет секретаря по связям с общественностью. Доброжелатели заполнили дом цветами; своими усилиями они сделали его очень красивым, сияющим в вечернем свете, и они же приободрили меня. Мне показалось, что многие люди были готовы любить нас.
Полагаю, было бы естественно, если бы я нанесла визит жене отбывающего посла вскоре после того, как объявили о нашем назначении. Однако вышеупомянутая супруга посла подняла такой вой, узнав, что ей предстоит уйти, возвещая о своем бедствии всем и каждому и так яростно отказываясь смотреть на ситуацию оптимистически (на достойную и уважаемую старость в кенсингтонской квартире), что чувствовалось: она может отнестись ко мне предвзято. Ее отношение представлялось мне преувеличенным до тех пор, пока я не увидела, какие именно блага мы узурпируем. Леди Леон царила в этом дворце слово «царила» здесь не чрезмерно. С ее красотой, элегантностью и юмором она была тут королевой целых пять лет. Неудивительно, что она покидала все это с тоской.