Гуревич Рахиль - Адгезийская комедия стр 7.

Днём было море. Прекрасный почти день отдыха. А послезавтра уезжать. А вечером дискотека. И я пошла. Вообще-то я не ходила, ну или редко. Просто хотелось лишний раз полежать, подумать, отдохнуть. А на дискотеке всё Сеня меня приглашал, неудобно отказываться, но и танцевать с ним неохота. Мы реально с ним дружили в бассейне, но отношения нет и нет. Не то, чтобы Сеня мне не нравился, он норм, но сильно странный. Иногда он замечал такие вещи, на которые, так мне кажется, обращают внимание нетипичные не от мира сего люди. А в плавании, вообще в спорте, нельзя быть не от мира сего. Надо работать на результат, надо умирать на дорожке, на морально-волевых дотягивать и не бросать. Спорт не для романтиков-хлюпиков, спорт жесток, здесь надо быть зверем, можно волком в овечьей шкуре, но лицемерие это не про Сеню. Искренность наказуема, но Сеня всегда именно такой, наверное поэтому ч с ним всегда общалась, он надёжный, не сдаст, не наврёт. Скажет как есть, не станет юлить и ужом вертеться. Например, едем в метро, а он мне говорит, что в метро свой запах, ему этот запах нравится. Я не знаю, какой там «свой запах», ерунда какая-то. Бомжами, что ли воняло? Или как-то в зимнем лагере мы долго гуляли в парке, и он сказал, что ему теперь не только осень нравится, но и зима, зиму он только сейчас полюбил, вот в этот самый момент. Как может нравиться осень, скажите мне? Ну там рыжие листики кленовые, я ещё могу понять, жёлуди там, каштаны. Но дождливый октябрь и промозглый ноябрь я не верю, что кому-то такое понравится. У меня всегда гайморит и отиты обостряются в октябре. Зима другое дело. Зимой и коньки, и лыжи, и «ватрушки». Но как Сеня, с которым мы и на коньках, и на лыжах катались в редкие зимние выходные, как он мог осень любить больше зимы?! Много ещё разных странностей Сеня мог наговорить. Например, про гильотину, бе-е-е. Зачем об этом вообще говорить, о пытках и казнях? Когда мы были в Петербурге, он всё радовался, что в кунсткамере побывали, и всё сокрушался, что в крепость какую-то не попали, где орудия пыток, фу. Или, например, он мне признался давно, что ждёт, когда к нему с вестью прилетят совы, представляете? Он хотел попасть в другой мир, как мальчик-волшебник. Это нормально? А когда он узнал, что в фильме про этого волшебника не по-настоящему летают на мётлах, с ним случилось что-то вроде помутнения разума. Он в детстве считал, что в фильме летают на мётлах по-настоящему! Я всегда говорила Сене, что он просто ненормальный, если надеется улететь куда-то на метле, ждёт вестей от сов или верит, что рано или поздно у него в квартире окажется сказочный гонец. И Сеня соглашался со всем: наш реальный мир в нём нет места ни совам, ни прочим чудесам. Но, понимаете?, он всё равно ждал сов и верил, что где-нибудь когда-нибудь снимут фильм с настоящими волшебными мётлами, поймают настоящего хоббита и рассеют на врага реальную волшебную пыльцу. Он всё время жил в каких-то своих мыслях. Он и плавать-то любил, не потому что человек-рыба (у нас в группе все немного рыбы) или на худой конец слащавый Ихтиандр, а потому, что в воде ничего от размышлений его не отвлекало. То есть он плыл и думал, плыл и думал. Он рассказывал о каких-то странных книгах, где время идёт вспять, а какие-то доны наблюдают за планетами из своего научного центра и посылают туда сотрудников. Он бредил ладно там звёздными войнами и другими вселенными, а он бредил каким-то старьём. Например он уверял, что Бэтмен это древний итальянский герой Зорро, а не Бэтмен он это утверждал по серьёзке, представляете? И дома у Сени была рапира. Он ей иногда фехтовал, во всяком случае, он об этом рассказывал. И ещё меня бесило. Сене всё легко давалось. Он мог запустить небесный фонарик и пожелать «пять» в году или выполнить очередной разряд. И всё исполнялось! Сколько раз мы с ним запускали у него исполняется, у меня ни разу! Однажды у Сени заболела мама. А это просто крах для них. Кроме того, что просто плохо, когда мама болеет, а тут ещё у него в семье мама главная, ну в смысле она главный бухгалтер в кафе. Болеть ей вообще нельзя. Ну и угрохали кучу денег на обследования. И никто ничего сказать не мог из врачей. Тогда уборщица в их кафе насоветовала бабку из деревни. И папа Сени повёз маму Сени в эту дыру за двести кэмэ, если не за триста! Бабка что-то там пошушукала, поколдовала, дала травяной сбор, кусок глины, сухарь и сжечь какие-то бумажки и сказала, что на Сениной маме был сглаз. Ну и понятно, она его сняла. И Сеня мне на полном серьёзе это всё рассказывал, что бабка его маму вылечила. Я говорю:

Сень! Ты болен и не лечишься. Вас развели. Надо взашей гнать клинершу из кафе, она теперь от вас, лошкарей, не отстанет.

Сеня начал с жаром доказывать, что он сначала фонарик этот долбанный запустил и помолился за маму, а уж потом родители поехали в эту деревню, и вот мама выздоровела. Я говорю:

Сеня! Люди так не вылечиваются!

А он спорит. А я говорю:

Не надо меня убеждать. Ты же понимаешь, что нет нереального, всё реально.

А он ответил, что со мной бесполезно спорить, что я всё лучше всех знаю.

Конечно, говорю, что тут знать-то? Есть медицина, а есть ерундистика для тупых средневековых людей.  И ещё сказала, что он сам же мне рассказывал про свою любимую книгу (а их у него не меньше ста), что там за такими неразвитыми и тёмными наблюдают из лаборатории, сидя на другой планете.

Он снова спорит. Я говорю:

Скажи тогда, почему ты к этой бабке не съездишь и не попросишь себе мастера спорта?!

А он мне отвечает:

Я и так выполню. И не парюсь. Какие мои годы. Это вы, девчонки, рвёте одно место, ради никому ненужных побед. Боитесь, что отчислят, у вас конкуренция.

И это он правду сказал: пацану, допустим, в пятнадцать достаточно выполнить первый взрослый и его не отчислят, а девушке в те же пятнадцать нужен кмс. Пацаны они ж до двадцати лет растут, и такие мымрики как Сеня вдруг могут расцвести и всех за пояс заткнуть, точнее за плавки. (Забегая вперёд: он выполнил мастера не так чтобы легко, норматив легко никому ещё не давался, но всё равно не убивался, спинисты они ж на спине, им дышать легко, повороты только сложные у них.)

А я говорю:

Просто я русалка. А ты хрен собачий.

А он говорит:

Русалок много, но все ваши места не нужны никому. Всё равно пробиться никуда нереально, только здоровье убить.

Я говорю:

У тебя родители коротышки, карликовой породы, а плавание, дебил, из тебя человека сделало. Вспомни, каким ты пришёл в нашу группу: доходяга, мелкий, ниже всех, ты темноты боялся, тебя пацаны в лагере испугали. А как ты ревел, когда мы тебя пастой измазали.

А Сеня снова:

Я ревел, потому что глаза щипало. Вы мне всё лицо измазали.

Ну и что, говорю, пощипало и прошло.

А он:

У меня распухли глаза, тупая ты, а утром вода. Я очки не мог надеть, плавать не мог. Подлые шутки.

А я говорю:

Окей. Я тупая. А ты острый. До тринадцатити лет тебя, кроме меня, и за человека никто не считал, все держали тебя за психа, папенького сынка и стукача. (У Сени реально отец скандальный, приходил разбираться пару раз с нашими пацанами.) А теперь вымахал метр-девяносто.

Метр девяносто-два.

Не суть. Вымахал. Подкачался. Забивного из себя корчишь. И возомнил о себе, раз девчонки за тобой бегают.

Да ладно, вдруг сказал он. (Он стал меня успокаивать, прикиньте!) Я только с тобой. Мне никто не нужен.

А мне, говорю, не нужны друзья, которые в чертовщину какую-то верят, в бабок-шептуний. Ты в каком веке живёшь-то? Ты путаешь, что ли, иногда века?

А как же мама тогда выздоровела?  начал он снова-здорово.

Да ё, говорю, совпадение, самовнушение что угодно. Или ты не знаешь, как людям подсовывают пустышки, а они, уверенные, что это лекарства, клянутся и божатся, что им помогло?

Окей, говорит он.  Я бы принял этот твой аргумент, если бы ты сама была атеисткой, а ты мракобеска похуже меня.