Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Жить интересно все-таки! восторженно говорит счастливец. Я хорошо понимаю, что значит уйти от смерти! Счастье сознательного рождения так чудесно!
Пора выходить из балки. Он помогает мне тянуть хворост, взвалил и мешок с тяжелыми «кутюками». Он переполнен счастьем.
Я сво боден!! Чудесный сегодня день! Какие горы!., вижу, как они дышат, и праздник у них сегодня, воскресенье я напишу о них! Какие бывают случаи
Я его вижу в последний раз! Ни он и никто не знает, что вот случится Детски-наивное лицо его светится таким счастьем. А где-то плетут петли, и никто не чует, какая спасет от смерти, какая его задавит.
Так доходим до домика. Нас встречает павлин тоскливым криком стоит на воротах, зелено-фиолетово-синий, играет солнцем.
Ах, красота какая! Сколько всего рассыпано бери только!
И я не чую, что смерть заглядывает в его радостные глаза, хочет опять сыграть. Четыре раза, шутя, играла! Сыграет в пятый, наверняка, с издевкой.
Голос из-под горы
Я сижу на пороге своей мазанки, гляжу на море. И тишина, и зной. Не дрогнет паутинка от кедра к кипарису. Я могу часами сидеть, не думать Колокола в голове и ревы голодный шум?.. Красные клочья вижу в себе я внутренними глазами содом жизни
Но вот рождается тонкий и нежный звук Если схватить его чуткой мыслью, он приведет с собой друга, еще, еще и в охватывающей дремоте они покроют собой все гулы, и я услышу оркестр Теперь я знаю музыку снов не снов, понятны мне «райские голоса» пустынников небесные инструменты, на которых играют ангелы?..
Поет и поет неведомая гармония
П-баааа!
Сбил ее в горах выстрел поймал кого-то? И вот кровяные клочья и вот они действующие сей жизни? стонущие, ревущие
Белые курочки болью смотрят в мои глаза. Знаю и в ваших головках шумы, но не уловите тонкий звук, не приведете гармонию. Что вы глядите так? тени стоят за вами?.. Что вы, маленькие друзья мои, вглядываетесь в меня тоскующими глазами? Не надо бояться смерти За ней истинная гармония! Ты, Жемчужина, не понимаешь, какой и ты чудесный оркестр, ничтожный, и все же наичудеснейший! Твой черный зрачок, пуговичка-малютка, величайшее чудо жизни! В этой лаковой точке огромное солнце ходит миры бескрайние! И море в твоем глазке, и горы, вон эти, серые, в камне, в дымке и все на них и леса, и звери, и люди, стерегущие по пустым дорогам, притаивающиеся в камне и я, у которого в голове вся жизнь. Все уловишь своим глазком, который скоро уснет, все унесешь в неведомое А твое перышко оно уже потускнело, но и оно какая великая симфония! Великий дал тебе жизнь, и мне и этому чудаку-муравью. И он же возьмет обратно.
Ах, какой был чудесный оркестр жизнь наша! Какую играл симфонию! А капельмейстером была мудрая Жизнь-Хозяйка. Пели свое, чудесное, эти камни, камни домов, дворцов, как орут теперь дырявыми глотками по дорогам! Железо пело бежало в морях, в горах звонило по подойникам, на фермах, славной молочной песенкой, и коровы трубили благодатной сытью. Пели сады, вызванные из дикости, смеялись мириадами сладких глаз. Виноградники набирали грезы, пьянели землей и солнцем Пузатые бочки дубов ленивых, барабаны будущего оркестра, хранили свои октавы и гром литавр А корабли, с мигающими глазами, незасыпающими в ночи?! А ливнем лившаяся в железное чрево их золотая и розовая пшеница свое пела, тихую песню тихо родивших ее полей И звоны ветра, и шелест трав, и неслышная музыка на горах, начинающаяся розовым лучом солнца какой вселенский оркестр! И плетущийся старик-нищий, кусок глины и солнца, осколок человечий, и он тянул свою песню, доверчиво становился перед чужим порогом Ему отворяли дверь, и он, чужой и родной, убогая связь людская, засыпал под своим кровом. Ходил по жизни ласковый Кто-то, благостно сеял душевную мудрость в людях
Или то сон мне снился, и не было звуков чарующего оркестра? Я знаю не сон это. Все это было в жизни.
Я же ходил и по темным дорогам Севера; и по белым дорогам Юга. Я доверчиво говорил с людьми, и люди доверчиво отвечали мне, и Христос невидимо ходил с нами. Чужие поля были мои поля, и далекая песня незнакомого хутора меня манила. Шаги встречного на глухой дороге были шаги моего товарища по жизни, и не было от них страха. И ночлеги в полях, и ласковость родной речи Правила всем и всеми старая, мудрая Жизнь-Хозяйка!
И вот сбился оркестр чудесный, спутались его инструменты, и трубы, и скрипки лопнули Шум и рев! И не попадись на дороге, не протяни руку оторвут и руку, и голову, и самый язык из гортани вырвут, и исколют сердце. Это они в голове шумы-ревы развалившегося оркестра!
Шуршит за изгородью, шипит будто змеи ползут на садик. Я вижу через шиповник ползет гора хвороста и дерев, со свежими остриями рубки. Шипит хвостом по камням дороги. Ползет гора хворосту, придавила человека. Останавливается, передыхает и слышу глухой голос из-под горы:
Добрый день
Через редкий шиповник я вижу волосатые ноги, в ссадинах, мотающиеся от слабости.
Добрый день, Дрозд. Свалите пока, передохните.
Нет уж потом и не подымешь
Это почтальон Дрозд. Почтальон когда-то Теперь?.. Какие теперь и откуда письма?!
Правда, в первый же день прихода завоеватели объявили «сношения со всем миром». Пришел на горку пьяный Павляк, комиссар-коммунист недавний, бахвалился:
Установил сношения с Францией с чем угодно! Пу-усть попишут, покажут связь Как мух изловим!..
Не овладел Павляк с величием своей власти: выпрыгнул из окна, разбил череп. И прекратились «сношения». Новый начальник, рыжебородый рассыльный, рычит из-за решетки:
Че го-о?.. Никакой заграницы нету! одни контриционеры мало вам пи-сано? Будя, побаловали
И вот сложил свою сумку Дрозд и «занимается по хозяйству».
Каждый день поднимается он мимо моей усадьбы, с топором, с веревкой, идет за шоссе, за топливом на зиму запасает. Я слышу его заботливые шаги перед рассветом. Нарубит сухостоя и слег, навалит на себя гору и ползет-шипит по горам, как чудище, через балки и вверх, и вниз. За полдень проходит мимо, окликнет и постоит: дух перевести надо.
Это праведник в окаянной жизни. Таких в городке немного. Есть они по всей растлевающейся России.
При нем жена, дочка лет трех и наследник, году. Мечтал им дать «постороннее» образование всестороннее, очевидно, дочку «пустить по зубному делу», а сына «на инженера». Теперь впору спасти от смерти.
Когда-то разносил почту по пансионам с гордостью:
Наша должность культурная мисси-я! Когда-то покрикивал весело:
Господину Петрову целых два! Господину агроному пишут!
Потом говорил торжественно, в изменившемся ходе жизни:
Гражданке Ранейской по прошлогоднему званию Райнес! Товарищу Окопалову с соци алистическим приветом-с!
Потом прикончилось.
Он с благоговением относился к европейской политике и европейской жизни.
Господину профессору Коломенцеву из Лондона! Приятно в руках держать, какую бумагу производят! Уж не от самого ли Ллойд-Жоржа?.. Очень почерк решительный!..
Ллойд-Джорджа он считал необыкновенным.
Вот так по-ли-тика! Будто и на социализм подводит, а тонкое отношение! С ним политику делать не зевать. Прямо необыкновенный гений!..
И пришло Дрозду испытание: война. Растерянный, задерживался, бывало, он у забора:
Не по-ни-маю!.. Такой был прогресс образования Европы, и вот такая некультурная видимость! Опять они частных пассажиров потопили! Это же невозможно переносить!.. такое озверение инстинктов Надо всем культурным людям сообразить и принести культурный протест Иначе я уж не знаю что! Немыслимо!
Он ходил в глубокой задумчивости, как с горя. За обедом, хлебая борщ, он вдруг задерживал ложку, ужаленный острой мыслью, и с укоризною взглядывал на жену. Его четырехугольное, скуластое лицо с мечтательными, голубиного цвета, глазами, какие встречаются у хохлов, сводило горечью.