Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
И теперь, в этой балке, он говорит о том же:
Если бы очутиться на диком острове, ракушками питаться, кореньями и никого чтобы, хоть бессрочно! только бы не мешали писать Сколько у меня тем! Вы знаете я хочу о другом писать о детском, о таком чистом, ясном а это все так давит!..
Я знаю, что он талантлив, душа у него нежна и чутка, а в его очень недлинной жизни было такое страшное и большое, что хватит и на сто жизней.
Он был на великой войне солдатом, в пехоте, и на самом опасном германском фронте. Душою нежный, любовно рассказывавший о травках, он должен был убивать штыком в брюхо. Он попал в плен на вылазке, три раза бежал, и три раза его ловили. В побегах он переплывал реки, блуждал в лесах, хоронился днями в хлебах, шарил в сараях по деревням, умирая от голода, вырывал у детей куски. В последний побег он дошел до передовых позиций, в ночной обстрел был ранен своею пулей и оказался в немецкой цепи. Его чудом не расстреляли как шпиона. Его подвесили, в наказание, на столбу, за скрученные назад руки, ему «щекотали» скребками ребра до обморока и потом его опустили в шахты. В шахтах морили голодом. Он раздулся как от водянки и едва передвигал ноги, но его заставляли возить вагонеткой уголь. Но судьба поиграла с ним и под землею. Его засыпало взрывом с десятком пленных. Через трое суток его отрыли единственного живого: счастливо его прикрыла опрокинувшаяся тележка. Он с полгода пролежал в больнице и воротился в Россию при обмене пленных. Он добрался до городка на нижнем Днепре, уже при Советской власти, и должен был поступить на службу, выбрал себе по сердцу подбирал беспризорных детей-сирот. Город взяли казаки, его захватили на улице с портфелем, признали за комиссара и потащили, но проходивший по улице офицер узнал в нем своего исправного взводного по роте, на германском фронте. Это было, конечно, чудо. Но чего не бывает в жизни! Он перебрался в Крым, где встретил свою семью, попал в армию добровольцев, признан нестроевым и служил в городке, при комендатуре. При отступлении он не ушел за море. Его арестовали большевики и уже хотели, раздев до подштанников, гнать на Ялту, где ожидал верный расстрел, как опять его спасло чудо: он показал кому-то тощую книжку своих рассказов и рассказал историю своей жуткой жизни. Пьяный палач глядел на него тупо и повторял: «А, черт его не берет пуля! моя возь-мет!» Взял его за плечо, сдавил крепко и, повторив еще раз, жутко: «Моя возьмет оттолкнул бешено: Ступай к черту!» Он опять поступил на службу по приказу. Он должен был шарить по дачам и, против воли, совестливый и тихий, он отбирал кровати, столы и стулья, лампы и самовары для начальства. Он заведовал рабочим клубом, куда никто не ходил, и политической читальней, из которой не брали книги. Но он был честный работник, ему предложили ответственную должность, ему предлагали стать коммунистом, но он подал заявление о болезни и, наконец, получил свободу. Теперь он мог ходить по садам работать за полфунта хлеба и писать рассказы.
Теперь я свободен! Совсем уйду из проклятого городишки не буду ни-чего видеть, слышать В скалах буду жить. Солнышко, да звезды, да море У нас там ти-хо! За десять верст отсюда. Пусто под Кастелью. Там была дача у дядюшки дядюшка еще в прошлом году в Константинополь уехал, и мы отхлопотали, как трудовое хозяйство будем сад обрабатывать. Отец, мать и я. Братишку на днях от военной службы по чахотке освободили Посеяли мы кукурузу, виноград снимем, заведем корову Заходил к вам на дачу проститься, здесь отыскал
Он был неописуемо счастлив. Он сидел под «крестом», наклонив голову к коленям, и что-то проглядывал в тетрадке.
Буду писать повесть «Радость жизни»! Я так ее чувствую теперь Только не этой жизни, а ласковой я ее представляю себе, как голубое небо
Он так счастлив, что не может думать. Он только чувствует.
Там у нас есть древний Хаос, обвал давний в камнях ниши. Устрою себе там комнатку, а свет будет проходить в щели, сверху Там хорошо писать! А вместо стола будет глыба из диорита На будущий год посеем пшеницу. Только бы зиму перебиться! Теперь печем лепешки из желудей у нас с прошлого года запасено, но только тошно от них
Его опухшее желтое лицо лицо округи говорит ясно, что голодают. И все-таки он счастлив.
А лучше бы было, пожалуй, тогда уехать Европа! Ради семьи остался. Отца, мать жалко было бросать, сестренку Теперь редко буду приходить в город
Так мы сидим под «крестом», думаем свое каждый.
Да!!.. вскрикивает он вдруг. Слышали, что случилось?!
Что же случилось? Разве может еще что-нибудь случиться!
Убежали! сегодня ночью!..
Они убежали?!! те?!.. Перед глазами круги, шары
Все все убежали теперь уж там! показывает он на горы. Из-под самой «мушки»!
Доктор провидец доктор! Перед смертью ему открылось?.. или ходили слухи? Но если бы были слухи, не прозевали бы те
Произошло это около часу ночи. В два часа их собирались забрать на «истребитель» везти в Ялту. За ними-то и прислали. Ходили слухи, что они стали слабеть от голоду всего по четвертке хлеба да и не каждый день! а какого хлеба вы сами знаете. С ними сидел какой-то француз, за что неизвестно. Он-то и показал на допросе, как все случилось. А мне знакомый передавал, коммунист. Всю ночь такая каша у них была!.. Будут теперь аресты, возьмут заложников Вот как было. Они не собирались бежать первое время, надеялись, что подержат и выпустят. Но когда стали слабеть решили, что хотят заморить их голодом. Что их расстреляют, они не верили. Ведь объявили амнистию! Ну, сошлют И вот как-то узнали, что в Симферополе расстреляли спустившихся с гор «зеленых», как и они, и главного кого-то, черкеса, кажется А то ухаживали и соблазняли службой. Тогда решили бежать, когда выведут из подвала. Что их повезут сегодня ночью, они не знали. Потом передумали: испугались, что скоро ослабнут так, что не в силах будут бежать. И вот решили бежать этой ночью! Как раз за час до увоза!.. подумайте какой случай! Составили план и бросили жребий, кому собою пожертвовать кому с часовым схватиться. Ведь безоружные! Француз не тянул жребия, отказался бежать. Верил, что его непременно освободят, неизвестно, за что схватили Француз и только. Теперь его повезли в Ялту: знал о побеге и не донес! Жребий выпал татарину. Они все там были и русские, и татары, и чеченцы они обнялись и поцеловались простились перед судьбой Как это хорошо! Совсем одичали, затравлены всюду кровь, и такое братство перед судьбой! Потом нарочно подняли шум в подвале, чтобы выманить часового. Вышло, часовой сунулся Татарин схватил винтовку тот на него они и ринулись! сбили наружного часового и пропали. Ночь была темная, побежали прямо к горам, рассыпались захватили винтовку Наружный поднял тревогу, убил татарина, заколол. Теперь ответит за всех француз. В городишке нет лошадей, и ночь а им все пути известны. Теперь перевал даст знать! Подпоручик у них лихой!.. Пощады теперь не будет Все шестеро.
Я благодарно смотрю на горы, затянувшиеся жаркой дымкой. Они уже там теперь! Благодатный камень!.. и вы, леса
Коммунисты теперь напуганы, опять перевал отрезан. И на машине не сиганешь обстрел! Все повороты пристреляны. Теперь ночевать боятся, будут налеты с гор. Квартиры известны понятно, у тех есть связь, а не нащупаешь
Хоть шестеро жизнь отбили! Я с любовь смотрю на горы, благостные, суровые покровители храбрых. Храбрых укроют камни. Простая правда у них своя. Храбрыми Бог владеет! Могут быть милостивы недвижные. Люди на них живут, укроют люди. Последним куском поделятся. Правда у них своя. Будет продолжаться борьба, за правду, борьба за душу. И днем, и ночью. На глухих тропках, над пропастями, в орлиных гнездах, на проезжих дорогах С радостью припадут к ключам светлым, будут слушать чуткую тишину в горах Чудо могло случиться!