Всего за 724.9 руб. Купить полную версию
Илья Зданевич во Французских Альпах. 1939
Практика длинных горных поездок, укоренившаяся в семье Зданевичей и бывшая предметом увлечения Ильи ещё в подростковом и даже в детском возрасте, перекликалась с эстетическими высказываниями философских или художественных школ, для которых гора имела высокий символический смысл. Если любовь к горам, несомненно, находит своё начало в его юности, то встреча с ницшеанством поначалу, скорее всего, через призму символизма, придаст этой страсти теоретическое содержание. Неизвестно, читал ли молодой Илья произведения Ницше, весьма популярного среди русской молодёжи начала XX века благодаря переводам Ю.М. Антоновского. Однако такое предположение вполне вероятно. У Ницше, особенно в его самом известном произведении того времени «Так говорил Заратустра», гора это больше, чем пространство, «где негодяй и святой становятся более или менее похожими существами», это сама свобода, равенство и братство, а опьянение от восхождения приближает человека к космосу, заставляя его противостоять в одиночестве, лицом к лицу, пылающему солнцу или ледяным просторам Млечного Пути. Не зря поэт Колау Чернявский, которому Зданевич послал копию машинописи своего романа «Восхищение», упоминает дух Заратустры в письме, когда комментирует роман23. Французский философ Гастон Башляр пишет, что «Ницше терпеливо муштровал свою волю к власти долгими походами в горы, жизнью на вершинах, открытых семи ветрам. На вершинах же он возлюбил суровое божество дикой скалы. Мысль на ветру, саму ходьбу он превратил в битву. Лучше сказать, ходьба и есть его битва. Именно она придает Заратустре энергичную ритмичность. Говорит Заратустра, не сидя на месте, и не уподобляется перипатетикам, которые разговаривали, прогуливаясь. Учение своё он возвещает, энергично шагая. Он бросает его четырём небесным ветрам»24.
Экспедиция Витторио Селлы на Кавказ. Ок. 1890.
Фото В. Селлы
То, что Башляр пишет про рождение философии у Ницше, можно повторить и применительно к рождению поэзии у Ильязда. Анали зируя произведения Зданевича гимназического периода, Гали на Мару шина раскрыла весь «космизм» ранних стихотворений Ильи и показала, как символисты первого поколения Брюсов, Бальмонт, Сологуб, модные в его молодые годы, были вдохновителями того мистического отношения к природе, которое присутствует во всех его ранних стихах, и в частности, в солнечном мифе и в постоянно упоминаемом культе Солнца25. В исследовании говорится о его «страстном желании слиться со всей вселенной», восходящем к Бальмонту, а через него к Ницше Отметим, что именно горные пейзажи скалы, поднимающиеся навстречу солнцу, горные потоки, ущелья, а также морские пространства, обнаруживаемые с вершин гор, часто служат фоном для этих стихотворений, сочинённых, если верить довольно таинственным подписям, которыми они заканчиваются, среди самой природы. А неизданный Зданевичем сборник стихов 19061913 годов «Икар», полностью посвящённый гордому восхождению человека на Солнце, открывается стихотворением «Умирающий сокол», где мы находим скалы, ущелья и бездны.
Восхождение на горы это возвышение из мира людей в мир богов, из мира смертных в вечность. Заглавие этого рукописного сборника дано в честь человека, который хотел оставить свое земное состояние и соперничал с Солнцем. Впоследствии, в 19141915 годах, реминисценция Икара встретится и в близком к мотиву альпиниста мотиве авиатора. Так происходит в стихотворении «гарОланд» и в стихах о Жюле Ведрине. Но этот вариант поэтики восходящего движения механистический, технологический, новейший, находящийся более всего во вкусе итальянского футуризма, останется в творчестве Зданевича изолированным.
Взбираться на горы, приближаться к солнцу, как бы спасаясь от земного притяжения, это также стремление быть предвестником, быть первым, кто достигнет вершин. Свойственная футуризму идея первенства прекрасно сочетается с понятием горы как места, где торжествует сверхчеловек, взошедший на вершину и оттуда указующий путь. У футуристов образ восхождения, противостоящий нисходящему движению декадентства-декаданса и являющийся метафорой освободительного бунта, гораздо более убедителен, чем довольно оторванная от жизни идея космизма у символистов. Образ восхождения на горы постоянно присутствует как метафора жизни нового человека в манифестах итальянских футуристов, которые Зданевич пропагандирует между 1912 и 1914 годами, то есть в период, непосредственно следующий за его стихами, вдохновлёнными символистами. А в апреле 1914 года он читает доклад «Раскраска лица», дав ему подзаголовок «Разговор о Гауризанкаре». В этом докладе, имея целью объяснить практику росписи лица и представить Гончарову, Ларионова и самого себя как самых важных и единственных настоящих новаторов, он использует тему восхождения на горы как метафору борьбы за превосходство в русском футуризме, бушевавшей между ними и соперничающей с ними группой «Гилея». Название горы Гауризанкар, которую тогда часто путали с крышей мира Эверестом, уже использовалось главой итальянского футуризма Маринетти26. Но сам по себе текст выступления Зданевича значителен необычным поэтическим качеством, намного превосходящим простой программный текст футуристической группы, всеми подробностями, показывающими в этом повествовании настоящее, личное, даже, можно сказать, интимное знание гор.
Характерно, что слова «девственные вершины» повторяются в обеих историях о восхождениях в рассказе о попытках подъёма на Тбилисис-цвери и в главе о Качкаре. Эти восхождения неотъемлемо связаны с тематикой чистоты, в других местах ассоциирующейся с мотивом снега (например, в «Восхищении»). Поэт-первооткрыватель не повреждает гору, на которую он взошёл, он показывает её впервые людям и тем самым рождает её, даёт ей новое начало. Поэту при родах помогают слова. У Кручёных в «Декларации слова как такового» есть такие фразы: «Слова умирают, мир вечно юн. Художник увидел мир по-новому и, как Адам, даёт всему свои имена. Лилия прекрасна, но безобразно слово лилия, захватанное и изнасилованное. Поэтому я называю лилию еуы первоначальная чистота восстановлена».
Экспедиция Морица фон Деши на Кавказ. На леднике Адыр-Су. 1887. Фото М. фон Деши
Дать имя это что-то вроде совершить первое восхождение. В каждом из этих «Восхождений» автор-альпинист именует вершину или новый вид бабочек. Они ключи поэтического мира Зданевича.
Режис ГейроВид с горы Качкар на Пархальские горы под первым снегом. 1917. Фото И. Зданевича
Первый лист XII главы задуманной Ильёй Зданевичем книги «Западный Гюрджистан». Авторская рукопись
Проводник и сборы
Мехмет Констан-оглы знаток окрестностей Пархали
1
2
3
Отхта-эклесиа. Общий вид с севера базилики и семинарии. 1917.
Фото И. Зданевича
Мне предстояло выполнить предпоследнюю из намеченных задач: пройти к верховьям ущелья Эрмен-Хевека, куда не проникал ещё ни один путешественник, и взойти на Качкар; девственный, как полагал я тогда, высшую вершину Понтийского хребта. Оттуда думал я обнять глазом как страну, только пройденную мной, так и окрестности массива, возвышенную область альп
4
5
Отхта-эклесиа. Южный фасад базилики. 2000-е
От Пархала до Микелиса
Всю ночь на виноградниках свистели опять пархальцы и жгли костры, пугая медведя. Утро застало меня за чаем, не потому, чтобы я полагал, что Мехмет действительно явится в назначенное время: разумеется, ему приличествовало внушительно опоздать, хотя и предстояло сделать километров 28, прежде чем добраться до Хевека