Емельянов Алёшка - Перемена погоды стр 3.

Шикарница и хорошуля, красотка.

Портрет ненаглядный, забавный, святой.

Спортсменка в индигово-белых кроссовках.

Смиренница, с коей прекрасен постой.

Вещунья, что делится космосом, мигом.

Мурчащая кошечка с парой когтей.

Захватчица с вольным, желаемым игом.

Чаёвница, что так полна новостей.

Бесстрашная явь, разорвавшая узы.

Сочнейшая в паре местечек, меж сот.

Хозяюшка и вышивальщица, муза.

Куда-то ушла от поэта на год

Просвириной Маше

Бэтмен

Ты, будто бы чашник при погребе винном,

при старой, глухой, монастырской избе,

гурман, сомелье научившийся, чинный

и ставленник Бахуса в этой судьбе.

Ночной и дневной разливной, виночерпий,

мудрец, что подскажет в заветный момент.

Порой у тебя напиваются черти,

порой и святые попросят абсент.

Ты явный любимец пропойц и гулящих

и рюмочник, баловень и сибарит,

степенный беседчик, факир настоящий.

И ковш не один был тобою испит.

И я завсегдатай кабацкого места,

где ты черновласый, в жилетке, тоске

меня поджидаешь в субботу так честно,

вручаешь меню на бумажной доске

Неизвестному бармену кафе "Губернатор"

Машечковый родник

Дышу её запахом, как кокаином,

из губ добываю прозрачный нектар,

целую и пью, и лижу цвет малины.

Полезные действия в таинстве чар.

Вкушаю такое редчайшее блюдо

средь этой постельной и голой поры,

что пылко любуясь животиком, грудью

и кладом, который течёт изнутри!

Все капельки, влагу в себя собираю,

как будто голодный ходок-бедуин,

что выискал сочный оазис у рая,

восторженно радуясь между долин!

Как котик, лакаю молочное блюдце.

Как молот, качаю бесцветную нефть.

В сей миг предстаю я живым, жизнелюбцем,

который желает таким быть и впредь!

Просвириной Маше

Сопато-кровавая осень

Во всех накопления вязкой мокроты,

комочки созревшего кашля, соплей,

печалей, в которых простудные ноты,

и всхлипы в носах между кресел, аллей.

В иных проходящих мечтанья о чае,

позывы к зевоте, чиханию, сну,

желания выпивки, тёплого мая

и чтобы хоть кто-то приблизил весну.

Идущие, кутаясь в шарфы и грёзы,

глядят на горящие окна, лучи,

стирая с очей накатившие слёзы,

что выбиты ветром без явных причин.

Мечты об уюте, объятьях и пледе

шаги ускоряют, торопят домой.

С лицом посинело-румяного цвета

я харкаю кровью и новой строкой

Fucking people

Людишки мешки из надежд и печалей,

безудержный хаос и конгломерат,

клиенты друг друга: продаж и венчаний;

ядрёная смесь, где добро, полуад,

создатели и потребители (в массе),

враги и сторонники, жители дня,

приверженцы сотен религий, пластмассы,

чужие такие, хоть всё же родня,

родители новых рабов и героев,

синоним ленивцев, обманов, грязнуль,

убийцы, мучители душ и покровов,

и мясо для опытов, секса и пуль,

толпа одиночек, ведомых, обычных

и вешалки для полиэстера, шлюх,

отары из алчных и слабых, привычных,

что чаще позорны на вид и на слух

Индиговое небо

В индиговом небе чернеющий август,

где солнце, как мёд, что течёт по плющу.

Я, словно бумажка, химический лакмус,

опять рефлектирую, пью и грущу.

Заря остывает, накал угасает,

кончается в липкой бутылке вино.

Ни кофе, ни сон от тоски не спасают.

Опять попадается с грустью кино.

Уже тридцать первое, вечер и вторник.

Зашторена резко оконная цель.

Я вечный искатель и счастья поклонник,

что так безуспешен средь сотен земель.

Пузатые книги обжили три полки.

Но, суки, не лечат, а множат всю боль.

А память всё чаще порочна и колка.

Внутри и снаружи терновник и соль.

Закатность румянит туманные щёки.

Багряная жижа сковала мой рот.

Как будто ежи, в углу старые щётки.

И я без тебя не герой, не Господь.

Постылое зрелище. Хмурые виды.

Дома сталактиты под пыльной волной.

Дух прелого сена (фосгена), иприта.

Последний день лета, и ты не со мной

Просвириной Маше

Паника ростом с медведя

Внезапная паника ростом с медведя

мой панцирь терзает, стучит и грызёт,

бросает и топит в отчаяньи, бреде,

литую броню вдруг берёт в оборот.

Сердечная мышца о грудь барабанит,

стуча беспокойно, с боязнью сказать,

тревожно и пламенно рёбра таранит,

боясь опозориться, после страдать.

Испуганность, странность, смущение топчут.

Какая-то глупость и стопор, огрех!

Слова еле слышно срываются, ропщут,

слегка отвечая на речи и смех.

Какая ж напасть приключилась со мною?

Порыв ситуации лупит в там-там.

Дурной анекдот с несмешною волною.

Причина всему флирт красивой мадам

Химзавивка

Винты металлической стружки,

окрашенной в угольный цвет,

свисают пушистой опушкой,

кивая ответно "Привет".

С точёной основой фигуры

твой образ похож на людской.

Совсем не скандалишь, не куришь,

но смотришь с любовью, тоской.

И нет в оболочке кровинки,

под латексом, меж проводов.

На коже нет ран и ворсинок.

Не просишь вояжей, цветов.

Разрезы меж ног и чуть ниже

компактны, красивы, узки.

Соски чуть поменьше и выше.

Черты так просты, не резки.

С тобою я интимен, галантен.

Твой лик вид ушедшей. Как шёлк.

Ты робот в раскрытом халате,

а я твой создатель и Бог

Татьяне Ромашкиной

Капли дёгтя в бочке мёда

Воистину райский простор, любованье,

фруктовый амбре, зеленение кущ,

покой, тишина и души ликованье,

духовная близость без почвы и туч!

Повсюду свеченье без лампочки солнца,

нектар, шелковистость листвы и лугов,

еда и питьё, и чистоты эмоций,

нет пыли и камня, работ и дымов.

Нет храмов, свечей и попов, десятины.

Все расы в господнем поместье, в раю,

здоровы, довольны, в прекрасной рутине,

в извечном июле и в мирном краю.

Но портят святую картину и явность

скелеты обглоданных жертв в естестве,

людская природа, а именно жадность,

дерьмо от святых и животных в траве

Просвириной Маше

Русский Арарат

Всё это похоже на бред кобылицы

горбатой и сивой, дурной, без зубов:

бега по подземной, наземной столице,

житьё меж унылых, бездушных скотов,

скопления сброда, что в очи не смотрит,

а только лишь в пол, как коровы, козлы,

что вечно листают, жуют или сорят,

в сиденья вминая жиры и мослы,

вагонные стойла, где пыль и усталость,

говядина, шкуры в квартирных хлевах,

машинные клетки, бетонная данность,

бытьё бессемейных во всех сторонах,

коррида и ралли, и быстрые шашки,

и бойни рогами и клювом, клыком;

где очень нечасты любовь и монашки,

где смог, скрежетания, наглость и гром

Но всё ж эта насыпь спасенье от бедствий,

ковчег средь залитой бедою Руси

и трупов, и ливня, и нищенских действий,

от мыслей о связке удавки-лозы.

Тут мэр, будто Ной, а вокруг животины,

сплошной зоопарк и болото, и ад.

Москва, как спасительный остров средь тины,

убежище, дальний, цветной Арарат

Скучается так, что какой-то пи*дец

Скучается так, что другим не понять!

До дрожи, безумия хочется слиться

и снова увидеть, понять и обнять,

раздеть и вкушать, и век не расходиться!

Печалится так, аж вокруг темнота!

Ведь девушка солнце для роста цветочка,

в которой бездонна, чиста доброта,

у коей такие красивые мочки.

Кручинится так, что аж ломка и страх!

И скорби разлуки низводят до пыли.

Хандра эта рушит в один только взмах,

выводит из стойкости, схемы и были.

Тоскуется так, что не спится с утра,

ночами шарм снится, подушка в объятьях;

что тело подобие льда и винта,

какому противно до мира проклятья!

А любится так, что похожей здесь нет!

Все копии с сети, журналов, элиты.

Волшебен, пикантен и мил компонент -

твой маленький шрамик на левой ланите!

Просвириной Маше

Святая троица

Все дамы мои не курили табак

и жили, умнея и радуясь небу.

Все были не алчны, живя просто так,

по русской душе, без гламура и требы.

Ценительный дух мой хвалил и любил.

Я им отдавал дар и страсть бескорыстно,

и вслух их ни разу я не оскорбил,

слагал о них оды красиво и быстро.

Душевные женщины. Старше всегда:

на восемь, на шесть и на пару годочков.

Первейшая с дочкой, что в юных годах.

У третьей сынуля и лапочка-дочка.

Вторая бездетна, как ель на лугу.