Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
А весной мы отправлялись в Саут-Даунс[2]. Собирали цветы и бегали в догонялки с неопрятными овцами. По траве коляску везти не будешь колеса вязнут, и папа нес Бренду на закорках. Так мы поднимались на Дьяволову Дамбу[3] и смотрели вниз. Перед нами простиралась долина с крошечными деревушками. Налюбовавшись, папа ложился прямо на траву, закуривал, а вскоре и засыпал, а мы с Брендой плели венки из маргариток. Проснувшись и увидев нас в этих венках, папа спрашивал: «А куда подевались мои девочки? Их подменили! Теперь у меня две принцессы-малютки!» Тут мы прыгали ему на грудь, и начиналась потеха кувырканье и всякая возня.
Так текла наша жизнь. Во всякое время года, во всякую погоду мы находили себе занятие и были счастливы. Ну почти. По большей части. Малютка Бренда хлопот не доставляла, никогда не капризничала. И я наверняка знала: случись папе учудить Бренду не затошнит, как меня. Потому что Бренда любит его и доверяет ему безоговорочно. В этом смысле она была папе лучшей дочерью, чем я. Моя сестренка еще не доросла до того, чтоб стыдиться папы, она его просто принимала со всеми особенностями. Что до папы, мне кажется, порой он смотрел на себя моими глазами, а такое не на пользу ни осуждающему, ни осуждаемому. Например, моя неприязнь однажды открылась папе, когда мы поехали с ним кататься на трамвае. Редкое развлечение: папа катал нас, только когда ему удавалось заработать немножко денег у дяди Джона и тети Мардж. Стоило нам с Брендой оказаться в трамвае, мы мчались по лесенке на верхнюю палубу. Неважно, какая погода: с моря дул вечный ветер, и с каким наслаждением мы подставляли ему лица пусть треплет наши волосы, а мы будем глядеть на роскошные виллы, что, в свою очередь, глядят на море. Для полноты ощущений папа на ходу сочинял истории про обитателей этих вилл.
Видите, во-он там, в саду, играет маленькая девочка?
Мы округляли глаза:
И что ты про нее знаешь, папочка?
На самом деле она бедная сиротка. Ее приютили богатые тетя с дядей.
Они ее не обижают, правда, папа?
Ничуть. Детей у них нет, и они в племяннице души не чают.
Души не чают, прошептала Бренда.
Такая у нее была слабость новые слова и выражения. Бывало, услышит что-нибудь и повторяет потом неделями к месту и не к месту.
Трамвай уже миновал дом с девочкой-сироткой, а я развернулась на сиденье, все смотрела на нее. Вдруг папа позвонил в звонок сигнал вагоновожатому, чтобы остановился. Никогда раньше мы не выходили в этом месте, среди садов и вилл. Однако я молча помогла Бренде спуститься, а папа вынес коляску.
Куда мы пойдем, папа?
Терпение, Морин. Сейчас увидишь.
И папа мне подмигнул. Он почему-то выбрал большущий белоснежный дом. Открыл калитку, вошел и двинулся по подъездной аллее прямо к парадному крыльцу, толкая перед собой коляску. Я семенила следом.
Что ты задумал, папа? Давай вернемся!
Так я лепетала, просила да только зря. Меня стало тошнить. С утра папа не являл никаких признаков того, что днем выкинет фортель, и я не волновалась. Думала, сегодня у меня папа как папа. А он, извольте радоваться, катит Бренду в скрипучей коляске прямо к роскошному особняку!
Господи! Он уже на крыльце в звонок звонит! Правда, никто ему не открывает.
Папа, пойдем отсюда, взмолилась я.
В эту секунду дверь отворилась. На пороге, облизываясь, словно его отвлекли от обеда, стоял толстяк пузо в брюках не помещается, в глазах подозрительность и брезгливость.
Папа коснулся лба, словно приподнимая несуществующую шляпу, и начал:
Простите за беспокойство, сэр, я лишь хотел поинтересоваться насчет
У толстяка стало такое выражение физиономии, будто папа только что вылез, как червяк, из-под камня.
Чего вам?
Я насчет кукольной колясочки, сэр.
Кто вы такой вообще? Что вы делаете у меня в саду?
И тут из дома послышался женский голос:
Кто пришел, Питер?
Побродяжка какой-то, не иначе из этих, из кочевников[4]. Спрашивает про кукольную коляску.
Побродяжка, прошептала Бренда.
Мне захотелось садануть этого жиртреста прямо в пузо. Мой папа никакой не побродяжка и не кочевник, он ничуть не хуже всяких, которые живут в белых особняках. Нет, папа лучше, гораздо лучше! Я потянула его за полу пальто:
Папочка, пойдем отсюда!
В это время женщина сама вышла, а толстяк исчез в доме. Женщина заулыбалась. Вроде добрая, подумала я про нее.
Чем вам помочь?
И голос тоже добрый, и интонация. Папа снова коснулся лба. Мне стало за него стыдно. Зачем он так, ведь перед ним вовсе не королевская особа.
Я, хозяюшка, заприметил кукольную колясочку в вашей живой изгороди.
Ужас! Какая она папе «хозяюшка»?
Вот и думаю: а может, колясочка вам без надобности? продолжал папа. Коли так, мои дочки оченно были б вам благодарные.
Хоть бы земля разверзлась подо мной! Не нужно мне никакой коляски. Бренда, наоборот, оживилась, глазенки заблестели.
Колясочка! Для кукол!
Женщина присела на корточки, коснулась Бренди-ной щечки.
Как тебя зовут?
Колясочка! повторила Бренда.
Женщина поднялась и улыбнулась папе:
Что ж, если вы дадите себе труд извлечь коляску из колючих кустов она ваша. Пользуйтесь. Все равно я хотела ее выбросить.
Благодарствуем, хозяюшка.
Надеюсь, ваши дочки будут с удовольствием катать в ней кукол. Моим племянницам она в свое время очень нравилась. Хорошо, что старая вещь еще послужит.
И мы с папой полезли в ежевичные заросли, не без труда достали коляску. Она была грязная, ее сорняки оплели, а одно колесико держалось на честном слове.
Ну не прелесть ли, а, девочки? изрек папа.
Ну не прелесть ли, повторила Бренда.
Прелесть, черт ее возьми, подумала я. Денег больше не было, вернуться домой на трамвае нам не светило. И мы начали долгий обратный путь: папа катил Бренду, оглашая окрестности скрипом, а я толкала кукольную коляску, боясь, как бы не отлетело колесико.
Глава пятая
Мы с Брендой думали, всегда так будет: мы трое вместе, игры, прогулки. Но однажды мама сказала:
Пэт, купи для Морин туфли со следующего понедельника она идет в школу.
Потрясенный, буквально убитый этой новостью, папа почти на неделю заперся в спальне. Новые туфли мы выбирали с тетей Мардж. Однако в понедельник утром папа вышел умытый, побритый, одетый подобающим образом и объявил, что готов отвести меня в школу.
Школа носила имя святой Марии Магдалины, до нее от нашего старого дома на Карлтон-Хилл было совсем недалеко. Бренду мы взяли с собой. Пока шли морским берегом, папа ни слова не проронил. Я тоже молчала. Не потому, что боялась школы, ничего подобного. Наоборот, я дождаться не могла занятий. Тем более что новенькие туфельки так и сверкали: я то и дело на них косилась, очень довольная. Скоро узнаю много интересных вещей, думала я, и наверняка с кем-нибудь подружусь это же здорово. Конечно, я люблю папочку и Бренду, только дома мне порой грустно и тревожно и поэтому стыдно. А это тяжело стыдиться родного отца.
Вот мы пришли. Возле школы уже было полно детей, пап и мам. Некоторые дети ревели в голос или хныкали, жались к родителям. Вот глупые! Их же в школе учить будут, а не вешать!
И тут я подумала: а как же Бренда? Вдруг, пока я буду на занятиях, папу постигнет приступ тоски и он запрется в спальне? Кто тогда присмотрит за моей сестренкой? Или еще хуже выпадают ведь такие дни, когда папа громко хохочет, а через минуту обливается слезами. Может, маме теперь придется брать Бренду с собой на работу и, уж наверное, ни одна из богачек, для которых мама убирает комнаты, не обрадуется, увидав у себя в саду скрипучую коляску с чужой девчонкой. Я присела на колени и сказала Бренде:
Сегодня я иду в школу, но это не на целый день. К ужину я вернусь, мы вместе будем пить чай, слышишь, Бренда?
В школу, повторила Бренда.
Тут со школьного крыльца спустилась дама с колокольчиком в руках и принялась трезвонить, командовать громким голосом: