Фокина Юлия Валерьевна - Когда мы танцевали на Пирсе стр 13.

Мама вышла и вернулась с сумочкой.

 Говорите, шестипенсовик вам разменять?

Миссис Форрест вздрогнула:

 Что?

 Вы просили разменять шестипенсовик, не так ли?

 А, да, да, просила,  вымучила миссис Форрест.

 Вам нужна мелочь на трамвай, верно?  продолжала мама.

 На трамвай?

 Мелочь, говорю, нужна для поездки на трамвае?

 Да, разумеется. Именно для этого.

Джек корчил рожи, а я старалась не рассмеяться. Еще бы, ведь я-то в отличие от Джека стояла прямо напротив его мамаши!

Еще некоторое время прошло в молчании. Никто словно бы и не заметил великолепной школьной формы. Наконец миссис Форрест устала ждать похвал и поднялась.

 Нам пора, не то Джек опоздает на занятия. Некрасиво опаздывать в первый школьный день, не так ли?

Мы с мамой скроили сочувственные улыбочки, словно миссис Форрест говорила о нежелательности опоздания на первый спуск в шахту.

Едва за ней и Джеком закрылась дверь, мы принялись хохотать. Мама поджала губы и процедила, очень похоже копируя миссис Форрест:

 Некрасиво опаздывать в первый школьный день, не так ли?

У нас уже слезы по щекам текли от смеха. А потом я спохватилась. Вытерла глаза рукавом и спросила:

 Но ведь Джек не виноват, что у него такая мать?

 Конечно, Морин, Джек не виноват. Что до новой формы, по-моему, он в ней просто красавчик.

 И по-моему тоже,  кивнула я.

 Только напрасно наша соседка рассчитывала, что я скажу это вслух,  добавила мама.

Я ужасно боялась, что в новой школе у Джека появятся новые друзья и он больше не захочет водиться с нами. Но этого не произошло, хотя, уж конечно, миссис Форрест такую надежду лелеяла. Изменилось только одно: теперь Джек был по уши в учебе и его не выпускали гулять, пока он не сделает все задания. Мы с Моникой и Нельсоном забирались на дерево оттуда просматривалось Джеково окно. Сам Джек нам, бывало, помашет и снова утыкается в книжку. Я его жалела. Досадно ведь чудесные, долгие вечера в начале лета сидеть взаперти, за идиотской домашней работой, когда все ребята играют на улице.

Мне было хорошо в нашей компании, но куда больше нравилось проводить время с Джеком наедине. Мы обычно усаживались у нас на заднем крыльце и болтали. Ну то есть Джек говорил, а я слушала, развесив уши. Однажды он сказал:

 Вот вырасту полечу на биплане, как Эми Джонсон.

 Это еще кто?

 Эми Джонсон женщина-пилот. Она долетела до самой Австралии. Неужели ты о ней не слышала?

Я помотала головой.

 Ну так вот, Эми Джонсон вылетела из Англии, а приземлилась в Австралии. Притом всю дорогу была совсем одна. Уж если женщина такое совершила, я и подавно смогу.

 Что это значит «если женщина такое совершила»? Ты на что намекаешь?

 Женщины слабее мужчин, верно ведь? Вот я и говорю: если женщине что-то по плечу, мужчина точно справится.

 А вот и нет. То есть не в каждом случае. Так что не очень-то зазнавайся.

 Ну и в каких же таких случаях мужчина не справится?

 Например, мужчины детей не рожают. Что, нечем крыть?

 Нечем.

 Значит, ты хочешь стать пилотом, Джек?

 Это будет мое хобби. А по профессии я стану доктором.

 По-моему, в доктора́ только богачей берут.

 Чушь. Это всякому по силам, главное усердно учиться.

Я и доктора из страховой кассы видела всего однажды, что уж говорить о частном враче! На таких у нас денег не водилось, а со страхкассой мы имели дело, когда захворала Бренда. Ее положили в благотворительную больницу. Думали, у нее скарлатина, оказалось корь. Папа был категорически против больницы. Сказал: кто туда загремел, на том крест можно ставить. И торчал у больничного входа, пока Бренду не выписали. Мама его и ругала, и стыдила не помогло, папа с места не двинулся. По-моему, он вел себя как настоящий герой. Впрочем, иного я от папы и не ждала, в его любви и преданности сомневаться никогда не приходилось. Пока Бренда болела, наши соседи по Карлтон-Хилл, даром что сами почти нищие, скинулись и купили для нее перламутровые четки, Бренда их до сих пор хранит. Словом, я отродясь не имела дела с настоящим доктором, и никто из моих знакомых ребят не мечтал об этой профессии. И вдруг мне как в голову стукнуло: если Джек станет доктором, кем я-то буду? Известно: докторшей! Тут Джек возьми да и спроси:

 А ты, Морин, о какой профессии мечтаешь?

Боже милосердный! Да разве я мечтала? Я про это вообще не думала! И что мне отвечать теперь, когда я знаю про планы самого Джека? Едва ли я со своими скромными способностями потяну службу в магазине, а прибирать в домах богачей как-то не хочется. Скорее всего, мне светит фабрика, только Джеку в этом признаваться последнее дело.

 Ты очень умная, Морин,  произнес Джек, потому что я молчала.

 До тебя мне все равно далеко.

 А по-моему, близко.

 Правда?

Джек кивнул:

 Нечасто встретишь такую умную девочку, как ты.

Я ему не поверила, но все равно обрадовалась. Приятно, что Джек высокого мнения о моих способностях. Поэтому я его поблагодарила.

А после сказала папе, что Джек будет доктором, а я докторовой женой, докторшей.

 Вон, оказывается, куда он метит, твой Джек!  отреагировал папа.  Ишь как замахнулся! Доктором просто так, за здорово живешь, не сделаться. Тут нужно глас услыхать, вроде того, какой слышат будущие монашки да святые отцы. Тут нужно, чтобы сам Господь направил.

Я оробела:

 А докторша тоже слышит этот самый глас, да, папа?

 Нет, докторше это не обязательно.

 Уф, чертовски легче стало. Просто камень с души.

 А вот чертыхаться докторше негоже, Морин. Давай-ка прекращай, пока не поздно.

 Не могу.

 Почему?

 Для меня слово «чертовски»  вроде конфеты.

Глава тринадцатая

Нельсон не появлялся уже почти неделю, и мы о нем тревожились. Я говорю о нас с Моникой, потому что Джек сохранял спокойствие.

 Надо навестить Нельсона,  сказала я.

 Не надо,  возразил Джек.  Нельсон, должно быть, простудился. Ничего страшного.

 Они раньше простужался, а все равно выходил на улицу,  парировала Моника.

Джек почему-то старался не глядеть на нас, глаза у него так и бегали.

 Нельсон придет, когда сможет,  наконец выдавил он.

 А что, нам нельзя к нему наведаться? Интересно, почему?  не унималась я.

 Потому,  отрезал Джек, густо покраснев.

 Дав чем дело?  поддержала меня Моника.  Что еще за тайны?

 Не лезьте, куда не просят,  процедил Джек, развернулся и зашагал прочь.

Но мы его догнали.

 И нечего на нас шипеть,  сказала я.  Нельсон наш друг, вот мы и волнуемся. Что тут плохого?

Джек остановился и впервые с начала разговора прямо взглянул нам в лицо:

 Нельсон не обрадуется, если мы заявимся к нему домой, понятно?

 Почему?

Я ляпнула это очередное «почему» и тотчас пожалела. В Джеке шла внутренняя борьба, это было видно по лицу, Джек словно пытался прикрыть Нельсона.

 Ладно, не хочешь не говори,  прошептала я.  Какая разница?

 По-моему, разница есть,  фыркнула Моника.

Я сделала ей страшные глаза.

 А по-моему, нет разницы.

 Ну нет так нет. Забудь, Джек.

Мы втроем пошли на лужайку, в которую упирался Качельный тупик. Там было полно ребят. Мальчики гоняли мяч, девочки сидели на траве. Мы уселись подальше от остальных.

Между мной и Моникой продолжался молчаливый разговор. Да в чем дело, как бы спрашивали мы друг друга, округляя и закатывая глаза. Джек рвал травинки по одной вырвет и пустит по ветру. Казалось, сто лет мы уже так сидим. Наконец Джек сознался:

 Я уже ходил к Нельсону.

 Ну и чего ж ты столько времени вилял?  упрекнула Моника.

 Что стряслось с Нельсоном?  перебила я.

 Не скажу.

Я уже себя не помнила от тревоги.

 Нельсон ведь выйдет к нам играть, да, Джек?

 Выйдет. Через несколько дней.

Вдруг меня как пронзило: я о Нельсоне почти ничего не знаю, даже элементарных вещей вроде адреса, а еще подруга! Сам Нельсон тихоня, заводиле Джеку не чета, но, странное дело, без него грустно. По крайней мере мне. И тревога гложет. От ужасной догадки навернулись слезы.

 Нельсона кто-то обидел? Поколотил?