Всего за 299 руб. Купить полную версию
Что ты брешешь, деревенщина неотесанная, мужичина лапотная, чесночный дух! Не мог ты проехать мимо Чернигова: черна там туча лихих людей. И как пробраться мог мимо реки Смородины? Туда и пешим-то тридцать лет никто не хаживал, конным не проскакивал. Серый зверь туда не прорыскивал, не пролётывал чёрный ворон. У той Чёрной Грязи, у Леванидова креста сидит Одихмантьев сын, Соловей-разбойник. Свищет злодей по-соловьиному, кричит по-звериному, от его свиста-крика уплетается трава, леса гнутся, а все люди ложатся намертво. Ты, Илья, говори, да не заговаривайся. Коли врёшь мне, повелю слугам заковать тебя в цепи, брехуна сивого. А коли правду сказываешь, так её доказывай.
Илья отвечает:
Правда моя на твоём дворе к стремени конному прикована. Сходи-ка, на неё полюбуйся.
Спустился тогда князь с белокаменной лестницы, вышел на широкий двор: стоит там богатырский конь, а к стремени конному привязан мешок. Повелел князь Илье мешок развязать. Глядят киевские люди: сидит в мешке Соловей, сын Одихмантьев, торчит у Соловья в правом оке калёная стрела. Князья да бояре от одного вида Соловья испугались, друг за дружку попрятались; седые дружинники замешкались, а молодые-то и вовсе смутились. Как вытряхнул Муромец сына Одихмантьева на сырую землю, застонала земля: тягостно ей держать разбойника. У самого Владимира румянец с белых щек сошёл, однако он вида не показывает, возле Соловья похаживает, бодрится, покрякивает.
Говорит князь богатырю:
Лишь тогда поверю я тебе, мужичина-деревенщина, что передо мной Соловей-разбойник, если засвистит он в моём дворе по-соловьиному, если закричит по-звериному. Повели-ка ему засвистать, повели-ка закричать.
Илья головой качает:
Пожалей ты, светлый князь, киевских людишек.
Однако тот не слышит:
Коли не покажешь мне Соловьиную силу, запорю тебя плетьми. Заморю в тёмных подвалах.
Илья велит Соловью:
Вот что, тать, злодей, сын Одихмантьев. Засвищи, Соловей, но лишь в полсвиста своего Соловьиного. Закричи, но лишь в полкрика звериного.
Соловей отвечает:
Я бы и засвистал в полсвиста, и закричал в полкрика, да вот запечатались мои кровавые раны, не ходят сахарные уста. Вели князю налить чарку зелена вина и мне её поднести. Как выпью я вина, разойдутся мои раны, порасходятся уста, вот тогда тебя и уважу.
Просит Илья Владимира:
Поднимись, князь, в свою горенку. Налей чарку зелена вина, да не малую стопу, а в полтора ведра. Поднеси её Соловью-разбойнику.
Князь поднялся в горенку, налил чарку в полтора ведра, развёл её стоялыми медами, поднёс Соловью-разбойнику. Одним духом выпил Соловей ту чарку. Илья ему приказывает:
Отвернись в сторону от княжьего двора, от киевских улиц, от теремов и церквей!
Однако злодей Илью не послушался: налился кровью, свернулся узлом, засвистел во всю силу по-соловьиному, закричал во всю силу по-звериному. Маковки на всех теремах покривились, луковки со всех церквей попа́дали, околенки рассыпались, а те люди, кто под тот свист-крик попал, полегли, как под серпом колосья. Сам светлый князь Владимир куньей шубой укрывается: ноги его подгибаются, руки не слушаются, и сказать ничего не может. Повсюду лежат мертвы люди. Те же, кто жив остался, бросились в ноги Муромцу:
Избавь нас, Илья Иванович, от Соловьиного посвиста, от звериного окрика! Мы второй раз уже того лиха не выдержим.
Схватил тогда Илья злодея за сивый чуб, посадил в мешок и отвёз за киевские стены в чисто поле. Сказал там Муромец разбойнику:
Не быть яду змеиному ключевой водой. Не стать ворону резвым соколом. Просил я тебя, Соловей, не свистать во всю свою Соловьиную силу. Уговаривал кричать вполсилы по-звериному. Не послушал меня, Одихмантьев сын! Полно тогда тебе, злодею, слезить отцов-матерей! Полно вдовить молодых жён, сиротать детей малых!
Сказав это, вытащил Илья богатырский меч здесь Соловью и конец настал.
Три поездки Ильи Муромца
оехал затем Илья по чисту полю. Долго ли ехал, коротко глядит, перед ним латырь-камешек. Расходятся от того камня три дороги. На камне написано: «По первой дороге ехать убиту быть. По второй женату быть. По третьей богату быть».
Сказал Муромец сам себе:
Нет у меня ни жены, ни наследничка. Не для кого держать цветное платье, золотую казну. Нет, не поеду на дорогу, где богату быть. Не поеду и на дорогу, где женату быть. Взять себе молодую да то чужда корысть; на белила-румяна будет молодая жёнка падка, с молодцами возьмётся перемигиваться, проситься вечерком за околицу. Не оставить такую, и самому пропасть! Взять же старую на печи её держать, овчину накидывать, шубой укутывать, киселём кормить, на двор водить. Поеду-ка я на ту дорогу, где убиту быть.
Сказал так и поехал по первой дороге только пыль закурилась. Бурушко его с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, реки и озёра между ног пропускает. Возле самого Смоленска-города преградили Илье дорогу сорок тысяч разбойников.
Атаман их обрадовался:
Вот так гость прямо в руки к нам пожаловал! Принимайтесь-ка поскорее, ребята, за молодца. Отбирайте у него цветное платье. Вытрясайте золотую казну. Уводите доброго коня.
Говорит Илья атаману:
Видно, ты, атаман, совсем стар, видно, стал вовсе немощен. Где же ты, лунь седой, пень незрячий, цветное платье видывал? Нет у меня золотой казны, драгоценных камней, есть лишь добрый конь, а на том коне богатырское сёдлышко. Оно, атаман, не для красы, а для крепости, чтоб крепче сидеть было на нём наезднику. Есть ещё у коня тесмяная уздечка, а в той уздечке зашито по яхонту, и то не для красы, а для богатырской крепости. Да ещё у меня на головушке шеломчатый колпак под сорок пудов. И тот не для красы, а для ратной пахоты.
Атаман кричит подельникам:
Долго мы дали выговаривать молодцу! Окружайте-ка вы, братцы, незваного гостя! Принимайтесь-ка поскорее за дело!
Скучно стало Илье. Снял он со своей головы шлем под сорок пудов да и взялся тем шлемом помахивать. Как в сторону махнёт улочка. В другую переулочек. Видят разбойники, беда пришла, побросали кистени и дубины, молят:
Оставь нас хоть на семена!
Илья Муромец их не слушает и на семена не оставил. Вернулся затем к латырю-камню и подписал на нём подпись: «Очищена та дорожка прямоезжая».
Говорит затем сам себе Илья:
Коли вернулся я жив с первой дороги, отчего бы вторую не попробовать?
Поехал Муромец на дорогу, где женату быть. Бурушко его с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, реки и озёра между ног пропускает. Долго ли, коротко ехал, видит белокаменный терем. У окошка сидит красная девица. Как завидела девица гостя, зарделась, обрадовалась, вышла встречать на расписное крылечко, низко кланялась:
Здравствуй, мой белый свет, Илья Иванович!
Повела затем девица богатыря в палаты-комнаты, усадила за дубовый стол, стала яствами потчевать, наливать вина.
Спрашивает она:
Не притомился ли ты, молодец?
У Ильи и впрямь глаза от того вина смыкаются, руки-ноги от тех яств тяжелеют. Однако Илья не теряется. Говорит богатырь девице:
Отдохнуть хочу с пути-дороги. Веди меня в свою спаленку.
Девица взяла его за белы руки, повела в богато убранную спаленку, говорит:
Ложись, свет белый, Илья Муромец, на широкую кроваточку, на пуховые перины-подушки. Для тебя я её стлала, для тебя те перины-подушки взбивала.
Илья отвечает:
Ах ты, моя душечка, красавица-девица! Отчего бы тебе самой кроваточку прежде меня не попробовать? Отчего бы на тех перинах-подушках не понежиться?
Схватил он её под подпазушки да и бросил на кроватку. Тотчас кровать подвернулась, и улетела девица в глубокий подвал.
Усмехнулся Муромец:
Видно, что убиту, что женату быть всё одинаково.
Спустился он затем в подвал, отворил замки-засовы: вышло ему навстречу двенадцать добрых молодцев, удалых товарищей, сильных и могучих. Все они бьют богатырю челом, кланяются до земли: