Всего за 299 руб. Купить полную версию
Ему кричат:
Ай да Илья Муромец, славный богатырь! Иди к нам воеводой!
Укорил Илья черниговских жителей:
Что же вы, мужички, словно робкие дети, словно слабые жёнки, отсиживаетесь за стенами? Взять бы вам, мужичкам, вилы да топоры, сработать бы крепкие дубины, защитить своих жён и детей. Нет, не пойду я к вам воеводой. Покажите-ка лучше мне прямоезжую дорогу до Киева.
Говорят черниговские мужички:
И думать о том не смей, Илья Иванович! Та прямоезжая дорожка давно заколодела, давно она замуравила. Никто по ней уже тридцать добрых лет не ездит, все её остерегаются. В самой её середине у Чёрной Грязи, у реки Смородины, у Леванидова креста засел в сыром дубу человек не человек, чудо не чудо, а сын Одихмантьев, Соловей-разбойник. Не носила бы его, Соловья, земля! Гореть бы ему, Соловью, в аду! Тридцать лет уж как тот разбойник в дупле ворочается! Свищет Соловей, душегуб, по-соловьиному. Кричит он, лиходей, по-звериному. От его крика-посвиста уплетаются все травушки, осыпаются лазоревые цветы, деревья пригибаются к самой земле, а люди все, как один, мертвы валятся. Видать, за грехи наши наслал Господь такую муку. Видел ты лютых татей под нашими стенами, так то, в сравнении с тем Соловьём, малые ребята. Есть к Киеву окольная дорога: если по прямой дороге сто вёрст, то по ней вся тысяча. Поезжай-ка ты, Илья Иванович, по окольной дороге.
Илья отвечает:
Не для того поили меня перехожие калики медвяным питьецом, не для того я выхаживал Бурушку, чтобы ехать до Киева окольной дорогой. Отправлюсь-ка прямоезжей, где сто вёрст.
Вынесли тогда черниговские мужички богатырю тугой разрывчатый лук, одарили колчаном со стрелами. Наряжали затем Муромца в кованую кольчугу, подавали избавителю меч и железную палицу. Надели ему на жёлтые кудри шлем весом сорок пудов.
Езжай с Богом, Илья Иванович!
Илья Муромец и Соловей-Разбойник
онь Ильи с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, речки да озёра пропускает меж ног. Вот уже перед Бурушкой Чёрная Грязь, вот и она, река Смородина. Крутятся в той реке глубокие омуты, стоит на реке покосившийся Леванидов крест, а вокруг реки повсюду разбросаны черепа да кости. Видит Муромец крепкий дуб: в нём живёт-шевелится Соловей-разбойник, Одихмантьев сын. Рожа у того Соловья звериная, сивый чуб, глаз кривой, горб лихой. Разбойник над Ильёй насмехается:
Что-то здесь запахло чесночным духом! Не иначе едет мужик лапотный. Что же, не впервой мне, Соловью, лакомиться мужичьим мясцом. Не впервой обгладывать мужичьи косточки.
Илья отвечает:
Не хвались на пир едучи, а похваляйся с пира приедучи! Хватит пить тебе, Соловей, христианскую кровь! Хватит мучить слабых жён и малых детушек!
Разбойник хохочет:
Погоди: приготовил я тебе подарочек.
Как Соловей в первый раз засвистал: уплелись все травы, осыпались все лазоревые цветы. Наклонился богатырский конь.
Илья упрекает Бурушку:
Не иначе испугался ты комариного писка?
Засвистал разбойник во второй раз: пригнулись к земле деревья. Конь у Ильи принялся спотыкаться.
Рассердился Илья на коня:
Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Или идти не хочешь, или нести не можешь?
Соловей в третий раз готовится засвистать, да только Илья не дремлет. Берёт богатырь разрывчатый лук, натягивает шелковую тетиву, накладывает калёную стрелу. Полетела стрела, выбила Соловью правый глаз тот, что кривой, с косицею. Повалился разбойник из дупла. Протянул Муромец мешок, словил в него лихого татя, завязал мешок богатырским узлом. Пристегнул он мешок с Соловьём к правому стремени и повёз по чисту полю.
Едет Илья мимо Соловьиного гнезда, мимо разбойничьего терема, а в том тереме у окошка сидят три Соловьиные дочки, горбатые да кривоглазые, одна другой страшнее.
Говорит старшая дочь:
Чую: едет наш милый батюшка чистым полем не сам на добром коне везёт его чесночный дух, мужичина-деревенщина. Мается наш батюшка в мешке, и прикован тот мешок к правому мужичьему стремени.
Средняя ей вторит:
Чую, болен наш милый батюшка! Не сам он на добром коне подбоченился, а свернулся в мешке, мужичиной-деревенщиной к стремени пристёгнутый.
Тогда младшая любимая Соловьёва дочь заплакала:
Неужто вы, сестрицы, ни о чём не догадываетесь? Выбито у нашего любимого батюшки правое око с косицею!
Закричала младшая:
Эй вы, наши любимые мужья! Берите поскорее рогатины, бегите в чисто поле, бейте мужичину-деревенщину! Вызволяйте поскорее нашего батюшку, Соловья Одихмантьева!
Соловьиные зятья похватали рогатины, побежали было к Илье, да вот только говорит им из мешка Соловей Одихмантьев:
Не смейте, любимые мои зятья, наскакивать на мужичину-деревенщину! Бросайте-ка вы свои рогатины да зовите крестьянского сына к себе в терем, в Соловьиное гнездо, кормите его, лапотного, досыта сладкими яствами, поите медвяным питьецом, дарите ему драгоценные дары.
Зятья тут же рогатины побросали, принялись уговаривать Илью:
Ступай к нам, в Соловьиное гнездо, в Одихмантьев терем, на сладкие яства, на медвяное питьецо. Будем тебя, деревенский сын, кормить, поить, одаривать дарами, только отпусти любимого тестя.
Отвечает Илья:
Не приду я к вам в терем ни есть, ни пить, ни принимать дары. Не отдам вам разбойника. Полно ему, Соловью, над честным народом куражиться. Полно дорогу собой загораживать. Хватит с Одихмантьева сына выпитой христианской крови. Повезу его, Соловья, в град Киев, поставлю перед самим князем Владимиром. Пусть князь вершит суд над разбойником!
Сказав так, махнул Илья плёткой, дал под бока Бурушке только пыль столбом завязалась.
Илья, Соловей и князь Владимир
ри скока богатырских всего-то и сделал Бурушко; вот уже и Киев вдали. Стоит стольный град на семи холмах; теснятся в нём Божьи церкви, боярские терема, а изб-то в Киеве и вовсе несчитано; со всех кузниц там звон стоит, со всех церквей там колокольца гудят. На самом высоком холме белокаменные палаты: пирует в них князь Владимир. Высокие люди у него за дубовыми столами сидят, а низкие за сосновыми. На плече у светлого князя кунья шубочка. Шапочку соболью накинул он на одно ушко. По правую руку от него верные дружинники, а по левую князья-бояре. Ломятся столы в палатах от чаш да братин; и чего только на тех столах нет: и осетры там, и лебеди. Слуги с ног сбиваются, пируют бояре с утра до ночи, славят князя:
Здрав будь сто лет, светлый князь Владимир Святославович, наше Красно Солнышко!
Остановил Илья Иванович коня посередь двора, поднялся в белокаменную палату, в княжью горенку. Крест у порога он клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному: кланялся низко на все четыре сторонки, приветил князей-бояр, а самому Владимиру особый поклон.
Князь спрашивает:
Откуда, молодец, будешь, как тебя, молодца, по имени-отчеству величают?
Гость скрывать ничего не стал:
Зовут меня Ильёю. Отец мой Иван. А сам-то я родом из города Мурома, из села Карачарово.
Спрашивает Владимир:
Расскажи тогда, Илья Иванович, какой приехал из Мурома дороженькой, и есть ли что на Святой Руси, о чём я, князь Киевский, не ведаю?
Илья возьми и вымолви:
Того ты, киевский князь, не ведаешь, что разгулялись по всей Святой Руси разбойнички. Знать, давно не видывал ты слёз христианских, не слыхивал бабьего плача. Дружина твоя, поди, позабыла, как коней осёдлывают, князья да бояре о том лишь печалятся, как брюхо набить. Что же, расскажу я тебе о своём пути, о дороженьке. Стоял я заутреню христовскую в Муроме, а к обедне хотел поспеть в Киев-град, но вот моя дорожка замешкалась. Ехал-то я дорожкой прямоезжею мимо города Чернигова, да попал на Чёрную Грязь, на Смородину-реку к самому Леванидову кресту.
Князь Владимир на Илью рассердился: