Николай Шахмагонов - Солнце любви стр 2.

 Жену?

 Да, жену. Но не будем об этом. Ведь чтобы изменить создавшееся положение, надо развестись, а как же быть с детьми?

 Бывает, что и без развода дети брошены. Вот как Павлик. В результате я им занимаюсь,  сказала Татьяна.

 Не надо осуждать,  заметил Теремрин.

 Я не осуждаю, но иногда бывает обидно,  Татьяна не договорила и не пояснила свою мысль, но Теремрин догадался, о чём она подумала или, во всяком случае, могла подумать.

 Всё будет хорошо,  мягко сказал он и повторил:  У вас всё будет хорошо, милая Танечка.

Он сказал это настолько проникновенно, с таким участием, что Татьяна спросила:

 Вам, очевидно, Ольга рассказала обо мне Рассказала, что со мной случилось?  она сделала паузу и, не услышав ни подтверждений, ни возражений, прибавила:  Если рассказала, то вы не можете не понять, что не будет, ничего хорошего уже не будет.

 Ну вот, старушка старая нашлась. От тебя глаз не отвести. Я на тебя обратил внимание ещё тогда, когда приходила на мои вечера,  придумал он, чтобы сделать её приятное.

 Правда?  спросила она.

 Конечно, правда,  подтвердил Теремрин.

В эту минуту он готов был разорвать на части Стрихрнина, сломавшего жизнь этой милой девушке. Он очень осторожно и ненавязчиво обнял её. Она доверчиво прижалась к нему, еле слышно всхлипнув.

 А глазки у нас на мокром месте,  сказал Теремрин и, повернув её к себе, нежно коснулся губами этих самых повлажневших глазок.

Она не отстранилась, напротив, ещё крепче прижалась к нему и разрыдалась. Теремрин отвёл её на боковую дорожку скверика, усадил на скамейку, сев рядом в полном замешательстве. Татьяна разрыдалась у него на плече, и он понял причину: видимо ей долго пришлось носить в себе своё горе. Она не могла доверить его родителям, поскольку время для наказания Стрихнина было упущено, а травмировать просто так, не имело смысла. Случившееся стало для неё катастрофой. Она прятала своё горе за внешней беспечностью, весёлостью, она никого не пускала в свой внутренний мир, и вот вдруг, возможно, совершенно неожиданно для себя, пустила в него Теремрина. А он сидел с нею рядом, осознавая, что отправить её одну в таком состоянии нельзя, но и оставить у себя невозможно.

Так просидели они довольно долго. Близился отбой, после которого ходить по территории госпиталя не полагалось. И Теремрин решился:

 Знаешь что,  сказал он.  Пойдём ко мне в палату. Тебе надо успокоиться. Куда ты в таком виде поедешь?

Она повиновалась безропотно, и Теремрин загадал: если дежурная медсестра их не заметит, то он постарается оставить Татьяну у себя. Ну а если уж проскользнуть тайно не удастся, тогда придётся принимать какое-то иное решение.

Не встретив никого в коридоре, они вошли в палату, и Теремрин запер дверь на ключ.

 Не надо зажигать свет,  попросила Татьяна.  Я, небось, чумазая от туши.

Теремрин понял, что именно по этой причине она и согласилась вернуться в номер. Татьяна села в кресло. Теремрин опустился на широкий подлокотник, притянув её к себе. Она всё ещё всхлипывала, и он снова стал целовать её солёные от слёз глазки, щечки, руки, нашёптывая ласковые слова. В нём проснулась нежность, проснулась, быть может, потому, что его душа ощутила широкую, добрую душу Татьяны. Ему было жаль её сломанной жизни, и очень хотелось утешить, чем-то помочь. Но чем он мог помочь? Разве только участием. Женщина рождена, прежде всего, для того, чтобы стать матерью, и если эта возможность отнимается у неё, что же тогда остаётся?

Татьяна и по рассказам Ольги, и по первому впечатлению от встречи с ней производила впечатление бесшабашной, весёлой, неунывающей. Теремрин понял, что всё это своеобразная защита.

Как ей теперь жить? Как строить семью? Допустим, в век растущей безбожности и лицемерия не принято обращать внимание на утрату девственности. В средствах массовой информации это не только не порицается, но, напротив, поощряется. Обществу навязывается новая, пошлая и развратная идеология. Идеологами демократии подвергаются осмеянию чистота, нравственность, благочестие. Но как быть, если не только утрачена чистота, но и возможность иметь детей? Кто согласится в таком случае связать свою жизнь с подобной женщиной? Разве что по расчёту. Или, может быть, найдётся кто-то такой, кому уже всё это неважно: семья была, дети выросли, да и возраст далеко не юный. И не полтора десятка лет разница, которая с годами совершенно исчезает, а гораздо большая.

 Я немножечко успокоилась,  сказала Татьяна.  Можно приведу себя в порядок?

Когда вернулась в комнату, Теремрин сказал, что ей придётся остаться, потому что проходная уже закрыта.

 Ляжешь на кровать, а я устроюсь в кресле,  сказал он, предупреждая вопросы и возражения.  Я ж не омерзительный насильник, как некоторые и даже прикоснуться не посмею к столь чудному цветку.

После этих его слов она снова разрыдалась, вспомнив, очевидно, то, что случилось с нею.

 Почему я не встретила вас раньше?

 Потому что ты была ещё совсем крохой, когда я входил во взрослую жизнь, да и сейчас ты ещё почти ребёнок, хоть и задиристый, но очень милый ребёнок.

Женщины любого возраста любят, когда намеренно убавляют их годы, когда называют крохами, девчушками, разбойницами, забияками, разумеется, в добром, иносказательном смысле этих слов. Не была исключением и Татьяна.

 И всё же в кресле подремлю я,  решительно сказала она, дав понять, что остаётся.  Как можно больного согнать с госпитальной койки?

 Какой же я больной?  возразил Теремрин.

Он поднял её на руки и положил на высокую госпитальную койку, даже не скрипнувшую под её невесомым телом. Положил и тут же, расстегнув пуговки, стал аккуратно стаскивать юбочку, пояснив:

 Нужно снять, чтобы не помялась.

Татьяна тихо рассмеялась, заметив:

 Не так. Нужно через голову,  и тут же прошептала:  Вы меня будете раздевать, как ребёнка?

 Ты и есть ребёнок, милый мой, крошечный ребёнок. И кофточку надо не помять,  прибавил он.  У меня ведь утюга нет.

Даже в полумраке палаты он различил, что под кофточкой у неё ничего не было. Два изящных холмика белели перед его глазами, но он несмел прикоснуться к ним и молча любовался её стройной фигурой, особенно манящей в полумраке. Из одежды на ней осталась лишь белоснежная ажурная полоска, плотно облегающая особенно притягательную часть тела.

Татьяна не прерывала этого его восторженного созерцания, а он шептал:

 Как же ты поразительно прекрасна, какая у тебя роскошная фигура.

Она молчала, затаив дыхание, и тогда он снова нагнулся и коснулся губами её глаз, её щечек, словно желая не отступать от уже занятого рубежа. А грудь её манила и звала, и он коснулся губами прелестного холмика, сражённый волшебством этого прикосновения.

Татьяна дотронулась до его шевелюры, стала перебирать пряди его волос, ибо коротко он никогда не стригся, и перебирать было что. Её дыхание участилось, и она стала нашёптывать ему в ухо:

 Ну разве так обращаются с крохами? Что же это вы, милый Дмитрий Николаевич? Ну, так же нельзя,  и тихий, добрый, радостный смех сопровождал этот шёпот.  Я же могу не выдержать, это же невозможно выдержать Дмитрий Николаевич!

Её голос звенел в его ушах как волшебный колокольчик. А Теремрин продолжал целовать её, не сдавая и этой, завоёванной позиции, но и не продвигаясь дальше. Ни о каком, даже самом незначительном проявлении настойчивости он и не помышлял, во-первых, потому, что это было не в его правилах, а, во-вторых, потому, что Татьяна однажды уже хлебнула с лихвой грубой силы. Она была спокойна, и он предполагал, что причина её спокойствия в том, что он был ещё одет. Для того, чтобы раздеться, ему необходимо было оторваться от неё, а это давало ей возможность поступить так, как она захочет. Темнота позволяла ей не стесняться наготы, которой, впрочем, можно было гордиться.