Всего за 449 руб. Купить полную версию
Джимми вроде бы не сомневался, что я и сам справлюсь, а вот Рози терзалась. И выходные дни были для нее не просто днями отдыха, но временем, когда она могла поухаживать за отцом. А я извлекал из этого чистейшую радость и только дивился своему счастью. Стольких мужчин работа отрывает от семьи, я же видел своих детей не только дома, но и работая.
А возможностью перепоручить возню с воротами Рози я наслаждался с полной искренностью. Когда я проезжал сквозь последние, она стояла очень прямо, положив ручонку на щеколду, а ее лицо сияло от сознания, что она отлично справилась с порученным делом.
Несколько минут спустя я уже стоял в коровнике, недоуменно почесывая в затылке. У моей пациентки была температура 41,1 градуса, но от уже готового диагноза «мастит» пришлось отказаться – белое чистое молоко его исключало.
– Странно, – сказал я фермеру. – Легкие в порядке, желудок работает нормально, тем не менее у нее жар, и, по вашим словам, она не ест.
– Ага. Утром ни до сена, ни до брикетов не дотронулась. И поглядите, как ее дрожь бьет.
Я нагнул корове голову, выглядывая возможные симптомы, и тут у меня за спиной раздался фальцет моего сына:
– Пап, по-моему, это все-таки мастит. – Он сидел на корточках у вымени и сдаивал на ладонь струйки молока. – В этой четверти молоко чуть не кипит.
Я снова взялся за соски и тут же убедился, что Джимми прав. Молоко из одной четверти выглядело отличным, но было заметно теплее, чем из остальных трех. А когда я выдоил на ладонь еще несколько струек, то ощутил пока невидимые хлопья.
Я виновато посмотрел на фермера, и он закатился хохотом.
– Похоже, ученик-то разбирается получше учителя! Кто тебя этому научил, сынок?
– Папа. Он всегда говорит, что в таких случаях легко допустить промах.
– Вот он и допустил, верно? – Фермер хлопнул себя по бедру.
– Ну ладно, ладно, – отозвался я и пошел к машине за пенициллиновой мазью, размышляя, сколько еще таких накладок сын подмечал, разъезжая со мной по вызовам.
Потом, когда мы возвращались по перегороженной дороге, я его поздравил.
– Отлично сработано, старина. А ты знаешь куда больше, чем мне казалось.
Джимми расплылся до ушей:
– Ага! А помнишь, как я даже корову подоить не умел?
Я кивнул. Большие фермы давно были оснащены доильными аппаратами, но мелкие фермеры нередко все еще доили вручную, и сын всегда следил за ними как завороженный. Мне вспомнилось, как он стоял рядом с Тимом Саггеттом, доившим одну из своих шести коров. Скорчившись в три погибели на табурете, упираясь лбом в коровий бок, старик посылал пенящиеся струйки молока в зажатое между коленями ведро.
Он поднял глаза и перехватил жадный взгляд мальчика.
– Хочешь подоить, парень?
– Ага! Пожалуйста.
– Ладно. Вон еще ведерко. Поглядим, сумеешь ли ты надоить доверху.
Джимми присел на корточки, ухватил по соску в каждую руку и принялся увлеченно их тянуть. Ничего не произошло. Он взялся за два других. С тем же результатом.
– Так ничего же не доится! – воскликнул он жалобно. – Ну ни капельки!
Тим Саггетт усмехнулся:
– Выходит, не так-то это просто, а? Сдается мне, долгонько бы ты выдаивал всех шестерых коров.
Мой сын повесил голову, и старик провел заскорузлой ладонью по его волосам.
– Забеги-ка как-нибудь, и я тебя обучу. Заправским дояром станешь.
Недели две спустя, подъехав домой под вечер, я увидел, что в дверях Скелдейл-хауса стоит Хелен, и лицо у нее очень встревоженное.
– Джимми не вернулся из школы, – торопливо сказала она. – Он не говорил тебе, что пойдет к товарищу?
Я напряг память.
– Как будто нет. Но, может, он просто заигрался где-нибудь?
Хелен прищурилась в сгущающиеся сумерки.
– Непонятно… Он всегда забегает домой предупредить нас.
Мы безрезультатно обзвонили его школьных друзей, и я отправился рыскать по Дарроуби. Заглядывал в узкие извилистые дворы, заходил ко всем знакомым, слышал один и тот же ответ: «Нет, к сожалению, мы его не видели», – и извинялся с принужденной бодростью: «Большое спасибо. Простите, что побеспокоил вас», – чувствуя, как сердце все сильнее сдавливает ледяная рука.
Когда я вернулся в Скелдейл-хаус, Хелен еле сдерживала слезы.
– Его все нет, Джим. Где он запропастился? Темно, хоть глаз выколи. Какие игры в такой час?
– Явится с минуты на минуту. Не волнуйся так. Объяснение, конечно, окажется самым простым.
Я надеялся, что голос у меня совсем спокойный. И на всякий случай не упомянул о том, что проверил прудик в конце сада.
Мной все больше овладевала паника, и вдруг меня осенило.
– Погоди-ка! Он же говорил, что собирается как-нибудь после уроков забежать к Тиму Саггетту поучиться доить коров.
Маленькая ферма Тима вплотную примыкала к Дарроуби, и через несколько минут я уже был там. Верхняя половина двери коровника была открыта, и оттуда струился смутный свет. Я заглянул внутрь и увидел Джимми. Скорчившись на табурете, он зажимал в коленях ведро и упирался лбом в бок терпеливой коровы.
– Привет, пап! – весело сказал сын. – Вот посмотри! – Он продемонстрировал свое ведро, в котором плескалось несколько пинт молока. – Теперь я умею доить. Мистер Саггетт показал, что за сосок вовсе не тянут, а перебирают его пальцами, вот так.
Меня охватило невыразимое облегчение. Мне нестерпимо хотелось схватить Джимми и расцеловать его. Расцеловать мистера Саггетта, расцеловать корову, и я еле совладал с собой. А переведя дух, сказал:
– Тим, я вам страшно благодарен. Надеюсь только, что он вам не слишком надоел.
Старик засмеялся:
– Да нет, молодой человек. Мы время с толком провели. Паренек он смекалистый. Я ему так и сказал: коли хочешь в ветеринары пойти, значит должо́н понимать, как от коровы молоко получают.
В памяти живо запечатлелся тот вечер, когда Джимми понял, как получают молоко от коровы, и использовал свои познания, чтобы в дальнейшем определить мастит и поставить на место родителя.
По сей день я так и не решил, верно ли поступил, убедив Рози отказаться от ее мечты. Возможно, я ошибся. Однако в сороковых и пятидесятых годах жизнь ветеринара была совсем иной, чем теперь. Работали мы главным образом с крупными животными, и, хотя я любил свою профессию, меня постоянно лягали, опрокидывали, пачкали всякой вонючей мерзостью. При всем своем очаровании это была тяжелая, грязная, а часто и опасная работа. Не раз мне приходилось подменять коллег со сломанной рукой или ногой. Да и сам я не один месяц прохромал после того, как ломовая лошадь врезала мне по бедру могучим копытом с железной подковой.
Нередко от меня дурно пахло, потому что никакие антисептики и дезодоранты не избавляют до конца от ароматов, которыми пропитываешься, извлекая разлагающийся плод или послед. Я давно не обижаюсь, когда люди при моем появлении морщат носы.
Порой после возни с телящейся коровой или жеребящейся кобылой – возни, которая затягивалась на долгие часы, – все мышцы моего тела мучительно ныли, и несколько дней я чувствовал себя так, словно по моему телу прогулялись увесистой дубинкой.
Теперь все по-другому. Длинные пластиковые перчатки предохраняют кожу, когда занимаешься зловонной работой, металлические станки обездвиживают крупных животных, и уже не надо лавировать между ними в каком-нибудь тесном проходе. А кесарево сечение избавило нас от тяжких подвигов при родовспоможении. К тому же резко увеличился объем работы с мелкими животными – у нас он теперь составляет половину практики.
Когда я поступил в ветеринарный колледж, на нашем курсе училась всего одна девушка – неслыханное новшество! Теперь девушки составляют пятьдесят процентов учащихся ветеринарных школ. У нас, например, проходила хирургическую практику просто замечательная студентка.
Сорок лет назад ничего этого я предвидеть не мог, и хотя мысль о том, что Джимми будет вести жизнь, подобную моей, меня не смущала, но чтобы тот же жребий выпал на долю Рози? Нет и нет! И я пускался во все тяжкие, лишь бы отпугнуть ее от ветеринарии и убедить заняться лечением людей.