Всего за 288 руб. Купить полную версию
Сам же Кутузов на все восторженные приветствия скромно отвечает: «Не победить, а дай бог обмануть Наполеона». Но Кутузов понимает, что пришло время дать решительный бой противнику.
Неспроста главнокомандующий со свитой объезжал в двадцатых числах августа 1812 года Бородинское поле и окрестности. Все дороги в Москву пересекали это поле, и проскочить в обход нельзя – на правом фланге река Москва, слева – густые леса. С выбранных Кутузовым холмов все поле далеко проглядывалось – удобно будет русским артиллеристам вести прицельный огонь по противнику. Многочисленные ложбины, ручьи помешают французам маневрировать пехотой. Михаил Илларионович и сам досконально обследовал местность, и выслушал рапорты штабных офицеров. Лишь после этого отдал приказ: «– Строить укрепления, оборудовать позиции для батарей, редуты для пехоты».
Кутузов вновь и вновь проверяет свои соображения, представляя себе зримо и местность, и расположение войск: правое крыло генерала Милорадовича от деревни Малой до деревни Горки – два стрелковых корпуса, в резерве кавалерия генерала Уварова и казачий корпус Платова… Центр: батарея Раевского, корпус Дохтурова, Уфимский и Оренбургский пехотные полки… Левое крыло Багратиону… Главные силы у Новой Смоленской дороги, ибо там стратегическое направление на Москву, – конечно, Наполеон это понял… Значит, надо ещё усилить правое крыло…
И закончив излагать эти свои соображения в письме к царю Александру, верховный просит дежурного офицера: «Вызовите начальника штаба армии Беннигсена».
– Леонтий Леонтьевич, требуется усилить правый фланг частями из резерва и батареями, – говорит он твёрдо, когда хмурый Беннигсен входит в комнату.
– Не вижу оснований для такого предпочтения, – не раздумывая, запальчиво отвечает генерал.
– Зато я вижу разумные основания для обороны Смоленской дороги!..
– Слушаюсь, – недовольно бурчит Беннигсен. – А какие части прикажете передать правому крылу?
– Сами прикиньте со штабными офицерами и распорядитесь – вот это в вашей власти начальника моего штаба… Моего! – повторил Кутузов как бы безразлично. – А я поеду, посмотрю некоторые полки.
БОРОДИНО
Вечером во всех частях французской армии зачитывают приказ императора:
«Воины! Вот сражение, которого вы так ждали. Победа в руках ваших: она нужна нам. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как действовали под Аустерлицем, при Фридлянде, Витебске и под Смоленском, и позднее потомство вспомнит с гордостью о подвигах ваших в этот день и скажет о вас: И он был в великой битве под стенами Москвы! Наполеон». Этот приказ должен составить особо славную страницу – Московскую – истории царствования Наполеона. Скоротечные европейские войны избаловали императора: там после первой же проигранной битвы короли капитулировали, сдавались на милость победителей. Здесь, в России, все получилось иначе: и непонятно, и зловеще… (Наполеон ещё не понял, что Россия ведёт войну на изнурение, на обескровливание, на окончательное сокрушение и изгнание полчищ неприятеля).
Утро 26 августа (7 сентября) начиналось туманом, но когда Наполеон при помощи ординарца влез в седло, сквозь облака прорвались сильные яркие лучи солнца и щедро озолотили пышно расшитые мундиры маршалов, генералов, офицеров, столпившихся у шатра императора.
– Смотрите, вот оно, солнце Аустерлица! – высокопарно, надменно воскликнул Наполеон, подняв к небу руку в белой перчатке. Это и есть приказ начать бой.
Сотни французских пушек загремели, но им немедленно ответили русские батареи. Завеса серо-мутного едкого дыма заволокла поле, лишь багровые вспышки выстрелов прорывали её, но лишь на мгновение, и снова удушливая, грязного цвета тьма смыкалась над позициями.
Однако события развиваются не так, как мечталось Наполеону вчера на военном совете с маршалами. Атаки корпусов Даву, Мюрата, Нея, Жюно отбиты русскими. Маршал Даву контужен. Укрепления вокруг Семеновского полка, называемые «Багратионовы флеши», держатся с пяти утра до половины двенадцатого дня, – все отчаянные, волна за волной, атаки пехоты отбиваются пулями, ядрами, штыками русских. Князь Багратион, витязь легендарной отваги, в гуще боя, и приказом, и словом, и личным примером воодушевляет солдат. Они держатся под огнём уже не ста пятидесяти, как утром, орудий, а четырёхсот, собранных сюда по указанию Наполеона. Кутузову докладывают: «Силы защитников флешей тают в огне и штыковых схватках». И он, наконец, приказывает: «Казакам Платова и кавалеристам Уварова ударить по левому флангу французов, прорваться в тыл и тем самым ослабить нажим противника на позиции Багратиона!».
Первый башкирский полк майора Лачина, переправившись через реку Война, развернулся и дружно бросается вперёд на стоявших ещё в походных порядках пехотинцев. Те и выстрелить из ружей не успевают, как на них устремляются, словно с вышины, пернатые стрелы.
– Казаки! Амуры! – вопят солдаты и бегут в перелесок, надеясь укрыться в чаще, в буреломе. Офицеры пытаются остановить их и бранью, и ударами плашмя сабли по спине и плечам.
– Башкиры!..
Буранбай мчится в первом ряду всадников, на всём скаку вскидывает лук, и меткая калёная стрела пронзает вражеского офицера.
Но за пехотой противника, справа, находятся французские кавалеристы. Протрубил горн, они вскинули сверкнувшие бликами сабли и изготовились к атаке.
– Есаул Буранбай, – крикнул майор Лачин, – мы будем преследовать пехоту, а ты с первой и второй сотнями сдержи и отбрось конницу!
Не теряя времени, Буранбай поворачивает обе сотни джигитов вправо. Залп стрел ошеломил мчавшихся очертя голову самоуверенных, дерзких всадников – иные рухнули на землю, другие сползли с седла под копыта лошадей задней линии. А там офицер в пёстром мундирчике зацепился ногою за стремя и волочится в пыли. Да, башкиры нанесли коннице потери, но оставшиеся бросились в бешеную рубку, смело принимая на свою сабли клинки джигитов и сами нанося удары. Конь Буранбая вертится винтом, скользя копытами в крови, топча французов, есаул колет копьём, наотмашь кромсает саблей.
Вдруг раздаётся протяжный крик:
– Ранили командира полка!.. Ранили Лачина!..
Буранбай привстал на стременах и гаркнул во всю силу лёгких, заглушив и ржанье лошадей, и стоны раненых, и одиночные выстрелы:
– Спасайте майора!.. Увозите майора с поля боя!
А французские пехотинцы, получив подкрепление, опомнились, сомкнули шеренги и, время от времени стреляя, зашагали вперёд, выставив штыки. Сотня казаков оказалась зажатой между пехотой и конницей. Буранбай, приняв командование полком, выставил крепкий заслон против кавалеристов, а сам с сотней бросается на выручку донским казакам. Врубившись в строй вражеских пехотинцев, он внезапно замечает молодого Перовского. Юноша дерётся отважно и умело, – есаул увидел, как, изловчившись, корнет отрубил напрочь руку французу, замахнулся тут же на его соседа, но сабля налетела на ствол тяжёлого ружья и раскололась как стеклянная, Перовский потерял равновесие и вывалился из седла…
С гиканьем и пронзительным свистом джигиты теснят французских пехотинцев, навзничь опрокидывают грудью коня, вдавливают в землю копытами, колют копьями, разваливают напополам саблями.
Буранбай послал надёжных всадников искать и увозить Лачина, а сам спешился и поднял Перовского. Корнет ранен либо в момент падения, либо в схватке, но, упоенный удалью, не заметил этого, а теперь жалобно стонет от нестерпимой боли и унижения.