Всего за 149 руб. Купить полную версию
Еще за несколько лет до начала войны Колесов, обследовав то небольшое количество артиллерии, которое находилось в Тихоокеанских фортах, пришел к неутешительному выводу. И дело было не только в малом количестве пушек в береговых укреплениях, но и в том, что это были в основном устаревшие типы орудий столетней давности, чуть ли не времен первых землепроходцев. В случае появления неприятеля они не смогли бы оказать сколько то серьезного сопротивления. А между тем в иностранных флотах ( и уже на кораблях нашего флота тоже, хотя и не на всех) устанавливались давно орудия системы Пексана, отличающиеся большой разрушительной мощью, прозванные «бомбардами» Отдавая себе отчет, что противостоять с существующими пушками береговой артиллерии установленным на кораблях противника бомбическим орудиям будет просто невозможно, Василий Андреевич стал постоянно теребить военную бюрократическую машину империи своими рапортами о поставке на Дальний Восток хотя бы нескольких современных орудий. И буквально накануне войны сановный Петербург снизошел до его упорных просьб и прислал несколько бомбард, места установки коих были полностью отнесены на усмотрение Колесова. Также , по его настоянию ,кое-где старые орудия были заменены на новые,12-фунтовые образца 1845 года. Все это стоило неукротимой энергии и где-то даже определенного бесстрашия, что своим постоянным беспокойством раздражит и вызовет гнев чиновников военного ведомства.
Война застала его в Аяне- селе, расположенном на берегу живописной бухты Охотского моря, закрытой высокими скалистыми сопками и представлявшем из себя полтора-два десятка скромных домиков, за которыми виднелся купол церкви с золотым крестом. На берегу была поставлена батарея, неподалеку располагалась верфь и целый лагерь палаток. Здесь же находилась и фактория Российско-Американской Компании, под управлением которой находилась Аляска. Дорога от Аяна до Якутска через Нелькан по рекам Мае и Алдану занимала 14 дней.
Ранним августовским утром 1854 года жители этого небольшого прибрежного села были разбужены артиллерийской стрельбой. На укрепления и жилые постройки сыпались ядра и гранаты с видневшихся в тумане двух кораблей неизвестной принадлежности. Выскочив полураздетым из палатки, где ночевал, Колесов бросился среди разрывов на артиллерийские позиции. Всюду испуганные бестолково метались животные и люди, где-то уже были раненые, стонущие и просящие о помощи, билась в агонии лошадь с кровавым месивом вместо головы. Хотя от бастионов, сложенных из толстых бревен и засыпанных песком и щебнем во все стороны при попадании в них ядер брызжила щепа, пушки были не повреждены .Орудийная прислуга несколько суетливо из-за нервозности, вызванной внезапным обстрелом, но вместе с тем точно, быстро и безбоязненно, хотя и была необстрелянной, выполняла свою работу. Определив дистанцию до противника и произведя пристрелочный, Колесов немного подождал, когда медленно двигавшийся флагман наплывет на орудийный срез, и отдал приказ открыть огонь всей батареей. Первым же залпом корабль был накрыт. Полетели куски досок, обрывки такелажа, в районе мостика появился огонь. Второй залп был таким же удачным. Капитан корабля, поняв, что попал под плотное накрытие, поспешил вывести его из-под обстрела. Оба корабля выполнили поворот «все вдруг» и скрылись через некоторое время в тумане курсом в открытое море.
На батарее прекратили огонь, прислуга осматривала пушки, перевязывали раненых, подносили из погребов новый боезапас. Прибежавший Степан принес Колесову мундир и, так как санитары были заняты переноской раненых солдат в лазарет, сам стал обрабатывать Колесову небольшую рану на лбу, причиненную, видимо, осколком камня или щепой.
Смотрящие напряженно вглядывались в серую мглу, иногда принимая за корабли неприятеля седые космы сырого тумана, наползавшие с моря в самых причудливых, похожих на парусники, формах. И тогда по крику смотрящего все бросались к орудиям, занимали свои места в готовности начать стрельбу. Комендант форта выслал вверх и вниз по берегу отряды казаков на случай высадки десанта и сейчас с тревогой ожидал от них известий. В поселке в спешном порядке вооружались все кто мог носить оружие; в море был выслан комендантский весельный бот с целью разведки. Проблуждав в тумане около часа, разведчики вернулись ни с чем.
Около полудня туман рассеялся. Море, принимая в себя лучи запоздалого солнца, заискрилось бликами и слабо зашлепало в берег волной. Горизонт был чист, ни единой посудины нигде видно не было. Однако всю оставшуюся часть дня провели в тревожном ожидании. Ночью никто не сомкнул глаз. И только к концу следующего дня, когда от всех дозоров, высланных по берегу, пришли утешительные вести о том, что присутствие неприятеля нигде не обнаружено, напряжение стало спадать, и Колесов сел писать рапорт генерал-губернатору.
Закончил уже при свече словами: «…и с божьей помощью тот приступ был отбит, что в очередной раз показало мощь русского оружия и нерушимость рубежей Российской империи. А посему, Ваше высокопревосходительство, позвольте похлопотать о награждении особо отличившихся по их заслугам согласно прилагаемому списку…» Уже много позже из письма Муравьева Василий Андреевич узнал, что английский адмирал, командовавший в то время объединенной англо-французской эскадрой, после ряда провальных попыток по разгрому русских Дальневосточных форпостов и особенно позорной двойной неудаче при штурме Петропавловска-Камчатского, покончил жизнь самоубийством, о чем Муравьеву , в свою очередь, сообщил в переписке наш посол в Лондоне.
Глава 3
Вечером, еще до темноты, выбрав сбоку тракта большую поляну, остановились на ночлег. Рядом была река, что позволяло напоить лошадей и взять воду для приготовления пищи. Ездовые распрягали лошадей, задавали им корм, другая часть обозников пошла на заготовку валежника и дров. Ночи были уже довольно холодные, и дрова требовались не только для приготовления еды, но и для обогрева, и для отпугивания хищного зверья, которого в этих краях хватало. Когда стемнело, поужинали и пили чай, расположившись вокруг костра. Лошади похрумкивали сеном, дозорные несли свою службу, находясь за пределами освещаемого костром круга. Колесов улегся на приготовленное Степаном на возу ложе из сена, застланного попоной, и молча смотрел на огонь, прислушиваясь к неспешному разговору казаков и солдат.
Беседовали вяло, чувствовалась усталость после целого дня пути; темы затрагивались самые разные: от обсуждения событий дня до домашних дел, проистекавших где-то там, где каждый оставил частицу себя и откуда приходили редкие письма.
– Дядя Никанор, – спросил вдруг молодой щупленький солдатик бородатого рябого казака,– а почто у тебя на костер завсегда глаз начинает дергаться?
Никанор прикрыл левый глаз ладонью, придержал так руку и, оглядев конфузливо всех свободным глазом, спросил:
– Что и сильно дергается?
–Сильно не сильно, а заметно хорошо. Ай подбил хто, али сам повредил по пьяной лавочке?
– Было дело. – нехотя ответил Никанор.
– Дак расскажи, – не отставал солдатик, тайком подмигивая остальным.
– Чего пристал как банный лист. Напужался когда-то, вот он дергается.
– Ты-ы-ы! И напужался, -удивленно протянул щупляк, оглядывая мощную фигуру казака, – Кто ж тебя такого так напугати то смог?
Никанор немного помолчал и, поняв, что ему, по-видимому от надоедливого соседа уже не отделаться, потирая дергавшийся глаз, нехотя начал: