Всего за 359 руб. Купить полную версию
О господи, думала она, лежа в кровати. О господи, она не хотела становиться одной из этих больных, испуганных матерей, которые по ночам сидят в Интернете и обсуждают волосы, торчащие из кист, лезущие из пор, прорастающие из прыщей, ищут фотографические доказательства и так далее. Она не хотела становиться одной из женщин, больных чем-то, женщин, на которых обращены недоверчивые взгляды искоса. Насколько проще было тем, у кого было два понятных синяка под глазами, или простая и очевидная болезнь, или рана, или сломанная кость – что-то ясное и объяснимое, что-то, что можно предъявить в ответ на вопрос, что случилось. На что можно указать и воскликнуть: вот причина всех бед!
Поэтому, в состоянии пока еще адекватном и не требующем срочного вмешательства, ей показалось правильнее всего успокоиться в библиотеке, среди стопок всего, что было исследовано и продумано, написано и переписано, проверено фактами, рассмотрено множеством умных и не очень умных людей, прежде чем обрело форму, позволившую распространить эту информацию публично. Библиотека действовала как бальзам на душу. Подходя к зданию вместе с мальчиком, она чувствовала, как ее сердце утихает. Войдя, глубоко вдохнула лишенный запахов воздух.
В библиотеке она нашла медицинский текст о кистах, в частности о тех, которые называются дермоидными. В них в редких случаях могут развиться волосы, зубы, глаза. Ей захотелось увидеть все, что может вырасти в теле, и представить себе, как из кисты у нее на спине вылезают зубы, один за другим, последовательно, как из конвейера. Вторую книгу она нашла в библиотечной базе данных, а затем в спешке копалась на полках, пока мальчик, что называется, киснул на втором этаже библиотеки, там, где с помощью десятичной системы Дьюи можно найти книги по фольклору на стеллажах от 350 до 412. Мальчик лежал на полу и топал ногами, потому что ему было скучно среди документальной литературы.
ПошлиииИИИ! вопил он, пока она искала справочник под номером 398.3, и хватал изрядно изодранные корешки. Превозмогая боль в спине, она подняла мальчика с пола, поволокла его вниз по лестнице, в детскую комнату, и вручила паровозы. Со своего места, пока ее сын довольно пыхтел, она наблюдала за ужасными Книжными Малышами, которые возились в этой маленькой комнате.
Ее проблема была в том, что ей не нравились компании мамочек. Конечно, если бы она встретила интересную, яркую, остроумную, прекрасную женщину, с которой нашла бы общий язык, и эта женщина к тому же оказалась бы матерью – это было бы отлично. Больше, чем отлично – это было бы чудесно! Замечательная женщина, с которой она могла бы обсудить детей, не стесняясь в выражениях. Женщина, которая была бы не прочь выпить во вторник днем по бокалу розового. Хотя она не стала бы избегать дружбы с женщиной лишь потому, что та тоже была матерью, заводить дружбу, основанную лишь на общем материнстве, ей было противно. Ей было донельзя тоскливо находиться в комнате, полной матерей и их подопечных, где женщины, сжав в руке помятые пластиковые пакеты с едой, нюхали подгузники, проверяя, нуждается ли ребенок в смене, или гонялись за ними с салфеткой, как с оружием, наперевес, чтобы вытереть им нос. Эти матери по очереди тупо смотрели вдаль, пока их дети бегали и кричали, мочили штаны, врезались друг в друга, кричали еще громче, плакали, смеялись и носились взад-вперед. Она научилась отличать матерей по особенному взгляду, в котором читались не только усталость и скука, но и нечто большее. Как будто матери смотрели на что-то ими потерянное и уже не могли понять, что же это было.
Она знала этот взгляд, потому что и сама часто смотрела в никуда. Она ловила себя на этом, пока рассказывала сказки, играла в паровозы, ставила мультфильмы. Пустота наползала на нее, и она ощущала пустоту, лишь очнувшись рядом с сыном, гудевшим, как самосвал.
Поэтому она активно сопротивлялась дружбе с мамочками, сюсюканью и воркованию в детских комнатах, обязательным играм в зале, групповым ладушкам-ладушкам и коллективным рельсам-рельсам-шпалам-шпалам, навязываемой жизнерадостности. Это болото затягивало, и мать не хотела ничего подобного: она тоже была матерью, но не такой, которая намеревалась выстроить свою жизнь вокруг ребенка, наполнить ее групповыми занятиями с младенцами и полностью погрузиться в поток, перемещаясь изо дня в день, из недели в неделю в соответствии с расписанием этих мероприятий, состоять в групповом чате, писать об аттракционах и игровых комплексах, делиться предупреждениями о клещах, о пестицидах на овощах и фруктах. Но они жили в своем мире. Она видела их в окна, обрамлявшие дверь. Эти мамочки. Эти счастливые мамочки.
Командовала парадом блондинка – Большая Блондинка, как она всегда думала, видя ее в библиотеке, или на детской площадке, или в игровом зале магазина, где она яростно набирала что-то в телефоне, с ее такими же блондинистыми, беззаботно болтавшими близняшками в джемперах с очаровательными оленями и совами, в изумительных юбочках в тон, разрисованных лесными пейзажами, с шелковистыми локонами, забранными в хвостики и перевязанными розовыми бархатными лентами. Они ползали по залу, и из-под юбочек торчали пышные желтые панталончики с вышитыми на задницах именами – Селеста и Оберджин. Она была супермамочкой, эта блондинка, идеальная, монументальная, пусть даже и назвала одну из дочерей именем, по-французски означавшим «баклажан».
Ей было наплевать! Ни капли не стыдясь этого овощного имени, она улыбалась, смеялась, обнималась, болтала, кормила и вписывалась всюду, куда в принципе можно было вписаться. Мать с безопасного расстояния наблюдала, как одна из дочерей Большой Блондинки помахала рукой своей матери, которая, в свою очередь, помахала другой дочери, та ответила тем же. После чего Большая Блондинка сжала обеих дочерей в объятиях, те захихикали, и она вытащила из своей сумки для подгузников два красных яблока, передала девочкам, они с абсолютным удивлением уставились на сочные фрукты, но быстро нашлись и задвигали челюстями.
Именно в этот момент Большая Блондинка подняла глаза и увидела измученную мать – эту уставшую мать в помятой рубашке, бедняжка, всегда одна с сыном (какой кукленочек) и такая странная! Что с ней не так, почему бы ей не прийти к нам? – Блондинка помахала ей и, что-то быстро и весело проговорив другим матерям, вытащила из глубины своей сумки какой-то предмет, поднялась и пошла к несчастной матери, натянувшей свою самую дружелюбную улыбку и судорожно думавшей: вот-дерьмо-вот-дерьмо-вот-дерьмо.
Привеееееет! пропела Большая Блондинка, приближаясь. Мать на мгновение подумала, что это привидение – нельзя же быть такой идеальной, с такими четко прорисованными линиями лица. Она, как некоторые женщины, наполняла всю комнату особым благоуханием, и от этого благоухания мать вновь ощутила легкое шевеление чуть ниже спины. Неужели он опять виляет, в ужасе подумала мать и на мгновение забыла о своем раздражении, вызванном этой женщиной, Большой Блондинкой, практически ходячим парфюмерным магазином: от нее пахло свежей эссенцией только что выстиранных белых шорт, мягкого кашемира, чего-то земного и в то же время необычайно изысканного, наподобие пачули, и перебивающим все эти запахи сладко-розовым ароматом клубничных конфет. Этот запах навеял матери воспоминания из детства: большой кусок жевательной резинки, слишком большой для ее рта, и сироп, стекающий по подбородку. Браслет-талисман на запястье Большой Блондинки зазвенел, вернув мать из задумчивости, заставив помахать и скривиться в ответной улыбке.