Всего за 389 руб. Купить полную версию
Мне нравится ощущать прохладный картон пальцами. Очень приятно, особенно если ты из тех, кто не знает, что делать с руками.
Заметив карты, Рори бледнеет.
– Блин! И у тебя тоже они.
Я удивляюсь и поворачиваю карты лицом вверх, показывая ему картинки.
– Карты Таро?
В этот момент к нам сзади подбегает один из мальчишек.
– Эй, Рориана Гранде, а твоя подружка видела вот это?
Парень, имени которого я не знаю, сует мне под нос какие-то карты, и я сразу понимаю, в чем тут «прикол». Это мерзкие порнографические карты из тех, которыми тайком обмениваются старшеклассники. Обнаженные девицы с огромными грудями и такими тесными стрингами, что кажется, будто они вот-вот прорежут их пополам. И на каждом лице фотокопия школьной фотографии Рори. Рори делает вид, что смотрит в окно, понимая, что его обидчики только и добиваются того, чтобы он выхватил карты или как-нибудь отреагировал.
Пожалуй, это самая неловкая ситуация, которая когда-либо происходила в килбегском автобусе.
– Погоди-ка, – произношу я задумчивым тоном, как будто размышляя над чьим-то сочинением, и смотрю на парня. – Значит, ты скопировал, вырезал и вставил фотографию Рори на целых пятьдесят две карты?
Он хохочет и машет рукой в сторону своих дружков, как бы говоря: «Вот потеха, правда?»
– Ого, значит, ты и вправду настолько озабочен им, – громко говорю я.
Парень тут же окидывает меня недовольным взглядом и возвращается на заднее сиденье. Мы с Рори сидим молча. Уголком глаза я отмечаю, что его ногти покрашены розовым. Не таким уж ярким, вызывающим цветом фуксии, а нежно-розовым, цвета балетных туфель. Настолько близким к его естественному цвету кожи, что поначалу его даже не отличишь.
Выйдя на остановке, мы расходимся в разные стороны, едва обменявшись «пока».
Мой дом находится минутах в двадцати от автобусной остановки, но дорога к нему приятная, и в такие дни, как этот, мне даже нравится гулять. Я иду вдоль реки. Слева от меня плещутся серо-голубые воды Бега, справа протянулись каменные стены старого города. Сто лет назад Килбег был оживленным центром, потому что тут располагались верфи и торговый порт, один из самых важных во всей Ирландии. С тех пор тут осталось много старых рыночных площадей и загонов для скота. Есть даже питьевой фонтанчик, правда, уже несколько десятилетий не работающий, рядом с которым люди привязывали своих лошадей. В начальной школе я писала сочинение про бунты, которые происходили здесь во время Великого голода, когда землевладельцы вывозили зерно из страны, даже несмотря на то, что ирландцы голодали. И получила грамоту. Мою первую и, возможно, последнюю.
Снаружи наш дом кажется большим, но не тогда, когда подумаешь о том, что одно время в нем нас жило семеро. Да, семеро. Мама, отец, моя старшая сестра Эбби, два брата, Силлиан и Патрик, Джоан и я. Меня часто спрашивают, каково это – иметь столько братьев и сестер, но они не знают, что между мной и Эбби пятнадцать лет разницы, между мною и Силлианом – тринадцать, между мною и Патриком – десять, а между мной и Джо – семь. Это все равно, что иметь много родителей.
– Привет! – доносится голос Джо из кухни.
Она что-то печет. Сейчас это ее увлечение. Пару месяцев назад она рассталась со своей подругой и теперь живет с нами, пока не закончит магистратуру. Мне не хочется, чтобы они обратно сходились, хотя мама считает, что все к этому и идет. Дома так скучно, когда здесь только я, мама и отец.
– О, ты рано вернулась, – отзываюсь я, скидывая сумку в прихожей и проходя на кухню. – Что готовишь?
– Я сидела в библиотеке, но потом снаружи начали протестовать какие-то сумасшедшие христиане, так что я вернулась домой.
Она слизывает кусочек масла с пальцев.
– «Блонди» с фисташками и миндалем.
– О боже. И против чего они протестовали? И почему в твоей выпечке всегда столько соли?
– И вовсе нет, – говорит она, дробя орехи бутылкой из-под вина.
Она всегда сетует на недостаток настоящих кухонных инструментов в доме, но маме, у которой на руках, помимо карьеры, было пять детей, никогда не было до этого дела.
– Это вкусное печенье, а вовсе не соленое. И они протестовали против выставки Кейт О’Брайен. Будто бы налогоплательщики не должны оплачивать искусство, повествующее про ЛГБТ-людей. Как будто осталось какое-то другое хорошее искусство.
Смахнув орехи в ладонь, она пересыпает их в кружку.
– Ну, как твое наказание?
– Э… нормально.
– Ты извинилась перед мистером Бернардом, как я тебе советовала?
– Нет.
– Мэйв!
– Я не ударяла его!
– Дело не в этом. Ты должна извиниться, по крайней мере, за то, что все время ведешь себя так вызывающе и специально портишь ему уроки.
Ненавижу такие обвинения. «Ведешь себя вызывающе». Почему, когда ты хочешь просто посмеяться, люди всегда так охотно обвиняют тебя и называют «социопаткой»? Если девочка тихоня, они говорят: «Смотрите, какая спокойная. Вот это характер». Если она перфекционистка, то ее называют трудолюбивой. В этом они ни капли не сомневаются. Джо настолько психовала насчет школы, что перед выпускными экзаменами даже заработала себе псориаз, но все только восхищались ее целеустремленностью.
– И вообще, не понимаю, почему тебе так трудно даются языки, – продолжает она, посыпая орехами свою смесь для «блонди». – Ты же достаточно общительная и разговорчивая. Нужно просто запомнить правильные глаголы в нужных формах. Все же просто.
Просто? Вот так просто взять и запомнить?
Разве она не понимает, что это невозможно?
Ну да, кто-то запоминает. Все ученицы, с которыми я общаюсь, на последнем тесте по словарному запасу набрали по меньшей мере восемнадцать-девятнадцать баллов из двадцати, в то время как я едва одолела отметку в десять.
Перед тем как записать меня в школу Святой Бернадетты, мама отвела меня к специалисту, чтобы тот проверил, нет ли у меня дислексии. По-моему, все на это только и надеялись.
– Я знаю, у нее есть свои скрытые таланты, – говорила мама специалисту, пытаясь убедить в этом не столько его, сколько себя. – Она заговорила раньше всех из моих детей. Уже в одиннадцать месяцев. Полными предложениями.
Всем хотелось найти причины моего «отставания». Особенно мальчишкам, помешанным на науках. Каждый день они придумывали новую теорию, объясняющую, почему я так плохо учусь. «Может, все дело в слухе? – предположил однажды Силлиан, приехав домой на выходные. – Может, она не слышит, что говорит учитель».
Единственное, почему он так сказал – это то, что он прекрасно понимал, что я слышу его из соседней комнаты.
У меня нет дислексии, я не слепая и не глухая. К сожалению для всех, я просто тупая.
Я облизываю палец и провожу им по поверхности стола, собирая фисташковые крошки и отправляя их в рот.
– Мэйв, фу! Прекрати! Не хватало еще, чтобы ты плевала в «блонди».
– А чего такого? Для кого они?
– Ни для кого. Боже, неужели должна быть причина, чтобы не плевать в «блонди»?
– Для Сарры, да? – подкалываю я ее. – Ты встречаешься с Саррой.
– Заткнись, – огрызается она, смахивая крошки в ладонь, высыпая их в миску и перемешивая тесто деревянной ложкой.
– Ага, встречаешься! – торжественно восклицаю я. – Ну что ж, я бы на твоем месте не надеялась, что она их оценит. Возможно, скажет, что обожает их, а потом изменит им с какими-нибудь «брауниз».
Джоан бросает ложку. Лицо ее багровеет. О боже, опять я ее довела. Иногда я забываю, что хотя мы все давным-давно знаем про измену, и для нас это никакая не новость, Джоан до сих продолжает остро переживать каждый день. И для нее это вовсе не шутка.
– Да ладно тебе, – говорю я.
Возможно, если я ее рассмешу, то мы обе посмеемся и оставим все воспоминания о Сарре позади, отбросив их, как бросают наудачу соль через плечо.
– «Брауниз» ужасны. Возможно, самое переоцененное печенье в мире. И самое распутное.
Джоан ничего не говорит. Просто перекладывает ложкой тесто на противень.