Всего за 449 руб. Купить полную версию
Мелкий не отвечает. Сморщился, побагровел еще сильней, кулачки сжал, да так, что костяшки побелели. Мимо с ревом несется в сторону города красный грузовик, но никто ему не машет.
– Твой любимый цвет, – напоминаю ему.
У него аж конвульсии начались, вены на шее вздулись, кожа вокруг глаз морщинами пошла и стала как рельефная карта.
– Арни, угадай, кто ты есть. Угадай. – Пару секунд выжидаю. – Ты – феня. Фен. Э-э-э. Не могу выговорить. Ты – феня-меня. Или как правильно сказать? У меня, наверно, не получится, Арни. Но это ты и есть. Фе-ном. Ты – феном?
Ему вдруг становится интересно, кто же он такой; конвульсии прекращаются.
– Подскажешь мне, дружок?
– Конечно, Гилберт.
Я раз за разом повторяю «Фе-ном», а он знай фырчит «ффффф».
– Нет, не получится у меня, но я-то знаю: это ты и есть.
– Я тоже знаю, Гилберт.
Тут самое время предложить ему поторопиться домой, чтобы заручиться поддержкой Эми.
– Она же сегодня в школе, на работе, Гилберт.
– И то верно. А ведь если она этого слова не знает, то и спросить будет не у кого.
– Это точно, Гилберт. – Он берет меня за руку, и мы шагаем к дому.
В разговорах ему нравится повторять мое имя. У меня такое впечатление, что этим он себе доказывает, как много знает.
На Вайн-стрит оставляем позади методистскую церковь, которая спонсировала приезд луна-парка. Арни замедляет шаг. Предвижу, что сейчас он вырвется и побежит туда, где были аттракционы, а потому говорю:
– Вот оно. Есть, Арни.
– Что-что-что-что! – тараторит он.
– Ты, дружок, – феномен!
– Точно! – нараспев подтверждает он.
– Давай наперегонки до дома.
Не дав ему возможности рвануть на территорию церкви, пускаюсь бежать. Он следом.
Когда мы носимся наперегонки, у меня метода такая: вырваться вперед, а квартала через два-три слегка притормозить и дать ему со мной поравняться, чтобы у самого нашего дома позволить ему обойти меня на какие-то считаные дюймы. Но сегодня надо ему показать, кто тут главный.
Бегу быстро, даже для меня. Свернув на нашу подъездную дорожку, начинаю прыгать, как чемпион. Оглядываюсь – и что я вижу: Арни сошел с дистанции, развернулся и бредет к церкви.
С Арни всегда так: если даже кто его обогнал, тот все равно лузер.
Я только в дом вошел, а Эми уже кричит из кухни:
– Где Арни?
Это, заметьте, единственный вариант, в таких случаях никогда не говорится: «Как дела, Гилберт? Отлично выглядишь, Гилберт. Причесался, да, Гилберт?» Меня всегда встречает один и тот же вопрос, причем на протяжении многих лет. Рассказываю, что мы чудно провели время и что для меня отъезд парка аттракционов – почти такая же радость, как и прибытие.
– Арни, – добавляю, – сегодня выучил новое слово, но сердцем прикипел к церковной территории, туда и рванул, а я уже здесь и, хоть ты тресни, за ним не побегу.
Она протестует.
– Эми, кто четыре дня без продыху пас этого поскребыша?
– Никакой он не поскребыш! – Она глубоко вздыхает. – Но я понимаю, что ты хочешь сказать. И ценю. Ты здорово нас выручил. Эллен, – кричит она. – Эллен!
На верхней площадке появляется наша крошка и, глядя на Эми, изрекает:
– Имей в виду. Я смотрю бесподобный фильм, только не спрашивай, как называется, потому что я не знаю, но фильм черно-белый и очень хороший. Естественно, я выполню твое поручение. Но просто имей в виду: фильм бесподобный. Не забывай, на какие жертвы мне приходится идти.
– Ладно, забудь, – отвечает Эми. – Я сама.
Испепеляю Эллен взглядом. Но ей невдомек, поскольку она уже сто лет не смотрит в мою сторону.
– Я же не отказываюсь… что ты там собиралась мне поручить…
Жестом показываю, что готов свернуть ей шею. Ноль внимания.
– Просто учитывай мои страдания.
Знать, что другой человек – в особенности наша крошка – страдает, для Эми невыносимо. Она идет на кухню и, переобувшись из шлепанцев в кроссовки, устремляется к дверям.
Половозрелая особь верещит:
– Да схожу я, схожу!
Эми останавливается и предостерегает:
– Мама спит. – (Тоже мне новость.) – Иди смотри свой фильм. Торопись, а то самое интересное пропустишь.
– Фильм, вообще говоря, не фонтан, хотя главная героиня похожа на меня, прямо копия. Если честно, моя жертва не так уж велика.
Она расплывается в улыбке, будто и не создала никакой проблемы, будто все тип-топ, будто Эллен Грейп – сама гуманность. Эми даже рта раскрыть не успела, а Эллен мигом сбежала по лестнице и пулей вылетела за дверь. Через минуту возвращается. Шествует мимо меня в кухню, где Эми сверяется с рецептом.
– Эми?
– Да?
– Мм…
– Ну говори, Эллен.
– Что ты хотела мне поручить?
15
Мама храпит в своем кресле, Эми убирает со стола после завтрака. Я щедро поливаю хлопья молоком и размешиваю наименее грязной ложкой из тех, что удалось откопать. Подношу эту ложку ко рту – и вижу, что к нам сворачивает грузовик Такера. Эми с облегчением поднимает глаза.
– Это пока только стройматериалы, – говорю я. – Еще не один день уйдет на сборку всей конструкции.
– Я понимаю.
– Вряд ли ты понимаешь. – Встаю из-за стола и шагаю по коридору.
Эми бежит за мной:
– Я понимаю, на это требуется время. Но дело хотя бы сдвинулось с мертвой точки. Мы хотя бы пытаемся скрасить маме жизнь.
Способны ли опорные балки и доски скрасить маме жизнь – это спорный вопрос. Возможно, установка этой конструкции продлит мамино существование. Но с каких пор «продлить» означает «скрасить»?
Со своим красным ящиком для инструментов Такер буквально на цыпочках крадется к дому. Я кричу через затянутую противомоскитной сеткой дверь:
– Такер, ты по-любому ее не потревожишь!
– Как знать, – шепчет он в ответ.
– Она не проснется! После завтрака ее не добудишься!
Проход через наш участок растягивается на целую вечность. Наконец и Такер, и его инструменты благополучно оказываются в доме.
Оценку состояния пола Такер произвел в минувшую среду. В четверг заказал необходимые материалы, которые мы выкупили в пятницу. В субботу были произведены тщательные замеры и – в мастерской Такерова отца – распиловка. Вчера Такер просверлил в досках отверстия, так что сегодня остается только стянуть всю конструкцию шурупами и болтами. Следовательно, в подвале не придется стучать молотком и вообще шуметь. А мама, следовательно, ни о чем не догадается.
Без промедления взявшись за работу, мы сделали три ходки в подвал; половина материалов уже сложена штабелями на полу. Мы стоим рядом, едва переводя дух и утирая пот. Такер окликает:
– Гилберт?
– Я тут.
Впервые за четыре дня он улыбается:
– Все будет в лучшем виде.
Сдается мне, он никогда еще не был настолько горд. У него даже вырабатывается новый имидж: имидж компетентного специалиста.
– Супер, – отвечаю.
В благословенном молчании он напряженно придумывает очередную тему для разговора. Проверяет одну из досок:
– Деформированная.
– Без разницы.
– Для меня разница есть.
– Сюда никто не будет спускаться. Мы же не показухой занимаемся. Это сугубо функциональный проект.
– Я догадываюсь. Тебе не кажется, что я догадываюсь?
Тыльной стороной ладони чешу нос: от разговоров этого парня невыносимо свербит в ноздрях.
– У меня девиз: лучшим людям – все лучшее. Твоя мать – из числа лучших.
На языке вертится, что моя мать – моржиха. Но вместе этого говорю:
– Давай закругляться: мне к двенадцати на работу.
– Так-так. По больному бьешь?
– В каком смысле?
– Ну как же: у тебя есть работа – у меня нет.
– Еще не хватало. Не имею такой привычки. Просто говорю, что мне сегодня на работу. Поэтому давай поторапливаться.
– У меня в планах – получить нормальную работу.
– Я в курсе.
– Для «Бургер-барна» такой человек, как я, был бы находкой. Хорошо бы туда устроиться помощником управляющего. Должность, авторитет.
Говорю ему:
– Все, завязываем.
В подвале уже мигает свет: наверху Эми щелкает выключателем.
Такер начинает заедаться:
– Что там происходит? Наверху кому-то делать нечего?
В подвале мрак сменяется светом.
– Она проснулась.
– Кто?
– Моржиха.
– Гилберт.
– Перекур.