Всего за 449 руб. Купить полную версию
У меня в комнате загорается свет.
– Гилберт?
От света я весь сморщился. Прикрыл глаза ладонью:
– Что такое?
– Ты опять кричал во сне, – сообщает Эми.
– Это правда?
– Чистая правда.
– Ха. Смешно.
– Как ты себя чувствуешь?
– Я хорошо себя чувствую.
Она выключает свет и говорит:
– Наверное, тебе приснился страшный сон.
– Что-что?
– Страшный сон. Тебе приснился страшный сон.
– Вот оно как, – говорю. – В самом деле?
Часть вторая
11
Лошадка из года в год одна и та же. Здоровенная, белая. Арни прокатился на ней двадцать один раз подряд и уже пошел на двадцать второй заход.
Карусельщик, скользя между лошадками, пересекает свой аттракцион и спускается ко мне:
– Там друг твой на лошади…
– Ты хочешь сказать, мой брат.
– Ну да… Брат твой, ну… должен это… освободить место. Чтоб другие тоже могли прокатиться. Ты пойми, приятель, белая лошадь у нас самая, это, востребованная.
Смотрю вокруг:
– Возможно; только я почему-то не вижу, чтобы сюда очереди выстраивались.
– А я этого и не утверждаю.
Смотрю на него – одет кое-как, зубы выщерблены, весь в татуировках – и задаюсь вопросом: что он вообще может утверждать?
– Тогда какие ко мне вопросы?
– Я к чему веду: другим, это… нужно хотя бы возможность такую дать. Чтоб шансы у каждого были.
Откуда ни возьмись нарисовался Такер с большим розовым облаком сахарной ваты.
– Гилберт, я тут предложение получил – подхалтурить на водной ловушке. – Отрывает клок сахарной ваты и протягивает мне.
– Спасибо, не хочу.
– А у меня аккурат сегодня плавки под джинсами. Как по заказу, прикинь? И еще знаешь что? В этом году там микрофон есть, чтобы над людишками прикалываться. Аттракцион такой: кидаешь бейсбольный мяч, и если попадешь в красный диск на стенде, Такер провалится в бак с водой. На, держи. – Насильно всучив мне сахарную вату, он чуть ли не вприпрыжку бежит в сторону своего бака.
А я поворачиваюсь к карусельщику и продолжаю:
– Мой брат без памяти полюбил эту белую лошадь.
– Но по правилам…
– Весь год он дожидался этого дня. По большому счету ничего другого ему ждать не приходится.
Арни ездит по кругу, строчит из воображаемого пулемета и выкрикивает:
– Ты убит, Гилберт. Ты убит!
– Приглядись к нему, – говорю; карусельщик приглядывается. – Голова у него необычной формы, тебе видно? – (Он кивает.) – Мой брат был… ну… таким же смышленым, как ты… таким же сообразительным, вплоть до минувшего лета, когда его сбросила лошадь… и несколько раз лягнула копытом в голову… причем белая лошадь… и с тех пор у него… мм… деформирована голова. То, что мой брат катается на твоей карусели, – это его победа над собственным страхом. И ты, сам того не подозревая, сделал ему огромный подарок. Ты подарил ему волю к жизни. Желание восстановиться. Идти дальше.
Протягиваю этому парняге сахарную вату, но он мотает головой – как видно, понял, что она ему в горло не полезет.
– Но сейчас мы сгоним его с этой лошадки, дабы восстановить справедливость по отношению к детишкам… которые вот-вот сюда потянутся. По отношению к ним иное было бы несправедливо, но разве сама жизнь справедлива? Как только аттракцион остановится, я уведу отсюда своего брата. Не волнуйся.
– Ох ты, как же так, – теряется карусельщик. – Нет, не делай этого. Как же так. Господи, да его бесплатно катать надо.
– Но это будет несправедливо…
– Справедливо, несправедливо – забей, – говорит он. – Понимаешь меня? Этот парень, братишка твой… ох ты боже мой. Пусть бесплатно катается. Я так решил. И только на белой лошади. Сколько захочет. – Парняга утирает глаза и берет себя в руки.
Мы смотрим, как Арни заходит на следующий круг и дубасит лошадку, чтобы скакала быстрее.
– Позволь представиться: Гилберт Грейп, а это, – говорю, – мой брат Арни.
– А меня зовут Лесли, – говорит карусельщик и собирается идти в будку – дергать за рычаг, чтобы остановить аттракцион.
– Вот, держи, – протягиваю ему сахарную вату.
– Нет, нам не положено, – отказывается Лесли.
– Очень прошу. Не обижай меня.
Взял.
Через семь бесплатных заездов подхожу к Арни:
– Эй, братишка, ты, как я посмотрю, умаялся тут круги нарезать.
– Не-а.
– Даже у меня голова кружится на тебя смотреть. Пора дух перевести, согласен?
– Не-а.
– Пойдем с тобой полетаем. В воздух поднимемся.
– Не-а.
Пытаюсь сдернуть его с лошади, но он вцепился – и ни в какую. Лесли некоторое время за нами понаблюдал и спрашивает:
– В чем, собственно, загвоздка?
– Мне, – говорю, – нужно передохнуть от этого мельтешения. Нужно в воздух подняться. Воспарить над землей. Понимаешь меня?
– Еще как.
– Вот в этом, собственно, и загвоздка.
– Слышь, есть у меня одна идея! – выкрикивает Лесли, проверяя билет у какого-то мальчонки. – Я за ним пригляжу. Он со мной не пропадет.
Поднимаю вверх два больших пальца и спускаюсь с карусельного помоста – как раз начинается новый заезд. Моего ухода наш дебил не замечает. Глоток свободы, говорю я себе.
Пробираюсь среди аттракционов: тут и «Ракушки», и «Спрут», и всякие подвижные игры, и шатер для бинго. Кругом почти сплошь знакомые лица. Мне говорят «Привет», я отвечаю «Привет». А вот и бак-ловушка, где нынче Такер подхалтурить решил – цепляет прохожих. Пока еще в сухой одежке сидит, но не потому, что мяч бросают одни мазилы, а потому, что никто возле него не задерживается. При виде меня он заводит: «ГИЛЛЛЛБЕЕЕРРРТ ГРРР…» – но я ускоряюсь – только меня и видели.
Подхожу к будочке кассы, отсчитываю ровно семьдесят пять центов за билет. Разворачиваюсь – и вижу пышный начес, который полностью загораживает мне обзор. Скольжу глазами вниз. Бородавка со вчерашнего дня увеличилась; говорю:
– Здравствуйте, Мелани.
– Ты меня избегаешь, да?
– Нет, что вы. Как можно?
– Ты смотрел на меня с карусели.
– Разве?
– Да-да. Я тебе помахала – неужели ты не видел? Как я жестами звала тебя спуститься?
Я, очевидно, принял ее голову за облако сахарной ваты.
– Нет, я не заметил.
– Ну не знаю, ты смотрел на меня в упор. Как я вижу, на солнышке успел поджариться. Совестно, небось, что вчера не явился в приемные часы?
– А почему мне должно быть совестно?
– Как почему?! Пропустить назначенную встречу – это детский сад и хамство. Не перезвонил. Даже не извинился.
– Извините, пожалуйста.
– Я тут ни при чем. Ты не со мной договаривался.
Со вздохом хватаюсь за голову. У меня сейчас одно желание – прокатиться на колесе обозрения. Пусть какая-нибудь сила – любая – унесет меня вверх. Чтобы я воспарил.
– Ты собираешься перезаписаться на прием? Гилберт?
– Да. Прямо на завтра.
– Завтра ближе к вечеру он поедет забирать сыновей из церковного лагеря. День будет суматошный. Человек он невероятно занятой. Но ты подходи как договаривались – к четырнадцати часам. При первой же возможности он займется твоим делом.
– Отлично, здорово, да, уже готовлюсь.
– Не забудь.
Мелани проводит одним указательным пальцем по другому, словно грозит мне карой, но тут же сверкает улыбкой – дескать, ладно, прощаю – и, покачивая бедрами, удаляется: дизайнерские джинсы слишком узкие, высоченный начес жутко яркий.
– Вот мой билет.
Лысый оператор с гитлеровскими усиками делает мне знак садиться, проверяет, защелкнута ли поперечная перекладина, жмет на рычаг от себя – и я взмываю вверх. При каждом спуске меня по самое некуда пробирает – вжух! – знакомое ощущение, похожее на щекотку. От этого в голову лезут всякие шкодные мысли. Ниже пояса.
Описывая круги, зажмуриваюсь. Рисую себе дальние края, где никто не знает меня по имени.
Мне предстоит воспарить с закрытыми глазами еще десять-пятнадцать раз. Зависая в наивысшей точке, разлепляю веки и вглядываюсь в даль. Солнце уже закатилось. Темнота расцвечена огнями аттракционов. Отсюда, с высоты, вижу наш понурый дом, бывшую мою школу и «Сливочную мечту». За тридевять земель светятся фонари на парковке «Фудленда». Скосив глаза в сторону и вниз, вижу: какого-то малыша вместе с мамой выгружают из кабинки. Оператор бежит с ведром, чтобы окатить сиденье водой. Не то ребенка, не то мамашу во время катания стошнило. Я нервно осматриваюсь – нет ли рядом следов рвотных масс, но, к счастью, в моей кабине, или корзине, или как там ее… безупречная чистота – ну, насколько такие аттракционы вообще могут быть чистыми. Пока я здесь вроде как в заточении, продолжаю обзор местности. Замечаю, что тент над каруселью прохудился. Надо будет указать на это Лесли. Над баком-ловушкой восседает Такер, по-прежнему сухой, и желающих поупражняться в меткости не находится. Очередь, как всегда, выстроилась только к «ракушкам». Малышня бегает с воздушными шарами, бросает мяч в баскетбольное кольцо или зависает у игровых автоматов типа «хватайка».